— О чем?
— Почему ты это сделал. Почему отец боялся руки.
Всхлипывания Тома сменились истерическим хохотом.
Он повернул руки ладонями вверх, и я почувствовал, что они такие же холодные, как у белых статуй на пьедесталах. Его била дрожь.
— Это самое забавное, — с трудом вымолвил он. — Никакой причины не было. Отец всегда над чем-то ломал голову и погубил себя, размышляя о том, что сделал в детстве.
— Если ты не скажешь правду…
— Я говорю правду! Страх сидел у него внутри. Он мог скрывать это от большинства людей, но я знал…
— Страх перед чем? — осведомилась Джинни.
— Перед всем. Господи, вы, кажется, не понимаете, о чем я говорю! Отец постоянно из-за чего-то беспокоился, но никогда об этом не говорил. Его тревожило все — чья-то речь, решение, даже случайное слово на улице. Он невротичен, как старуха, только вы никогда этого не замечали. Вот что забавно. — Том снова начал смеяться.
Джинни устремилась к нему, выпятив пальцы, как когти, но Росситер удержал ее. Мы все тяжело дышали.
— Его так воспитали, — продолжал Том. — Отец мог бы помочь себе, если бы говорил о своих проблемах. Но он считал нервозность недостойной мужчины слабостью, поэтому никогда о ней не упоминал. Ему казалось, что гоблины в голове могут быть только у женщин. В результате гоблины съели его.
— Том Куэйл, — выходя из себя, закричала Мэри, — если ты не прекратишь болтать вздор…
— Это не вздор, а правда. Так воспитывал папу его отец.
— Полегче, — сказал Росситер. Он говорил спокойно, но Том бросил на него испуганный взгляд. — Я тоже думаю, что это правда. Судья принадлежит именно к такому типу людей. А этот тип я знаю очень хорошо. Ведь у меня тоже был отец.
Росситер казался удрученным. Том облизывал засохшую кровь на губе.
— Отец отломал руку у статуи Калигулы, когда был ребенком, — продолжал он. — И с этого все началось. Правда, забавно? Я же говорил вам. И у него была няня-шотландка…
— Да, — кивнул Росситер. — Миссис Куэйл рассказывала мне кое-что об этой няне… — Он стремительно повернулся к нам. — Какой вздор только не писали и не говорили о людях, совершивших преступление и терзаемых угрызениями совести! Думаю, вы ожидали чего-то мелодраматичного вроде того, что ваш отец убил человека или осужденный им убийца поклялся ему отомстить. Но все оказалось куда более личным и более ужасным. Я убедился, что человека, которому хватает смелости или низости совершить преступление, редко мучает совесть. А вот пустые и мелкие страхи способны довести до безумия. Человек начинает бояться собственной тени. Повод может быть любым — деньги, зависть или просто какой-то фантом…
— А в данном случае? — спросила Джинни. Ее гнев иссяк, и она с любопытством смотрела на Росситера, который уставился в пол.
— Твой отец потерял все свои деньги. Его семья отбилась от рук. Он всегда был невротиком, и это стало давить на него. Конечно, я не уверен, но думаю, в голове у него внезапно всплыло то, что беспокоило его всю жизнь. Он смеялся над этим, но над дьяволами смеяться опасно — это их только раззадоривает… Вы говорите, он отломал руку у этой статьи?
— А вы не такой дурак, — заметил Том.
— Няня умерла, прежде чем я появилась на свет, — сказала Джинни. — Но я слышала о ней. Она была настоящим пугалом. Я всегда думала об Окаянной Дженет,[40] когда кто-то упоминал о ней.
Они говорили медленно, с каким-то жутким бесстрастием. Даже Мэри погрузилась в молчание. Том, казалось, черпал мужество из того факта, что никто его не ругал. Он оживился и стал многословным.
— Няня держала отца под каблуком, пока он не пошел в школу. Мне открыл все старик Марлоу, который с ним дружил. Она вырастила отца, но пугала его самыми жуткими угрозами. Я видел, как он вел себя, когда я рассказывал истории о привидениях, и понимаю, откуда у меня любовь к ним. Отец не юрист, а актер вроде меня. Вот почему я его любимец и он примет меня назад, как только я захочу вернуться, слышите? — Том с торжеством посмотрел на нас. — Ты говорила об Окаянной Дженет… Именно история о призраках помогла мне понять, чего он боится. Однажды вечером я рассказывал историю под названием «Зверь с пятью пальцами». Отец был при этом — он побледнел и покрылся потом. А когда я потом спросил у него, в чем дело, он объяснил мне…
Том поежился. Мы находились в белой комнате с розовыми портьерами, но я видел перед собой портрет няни, висящий в библиотеке.
— Папа был ребенком, когда сделал это, — снова заговорил Том. — У него случился приступ гнева, и он отбил руку у этой статуи топориком…