– И дальше?
– Да у него спроси, когда он убирать закончит. Зря гранату спортил.
Ситуация выглядела еще мерзопакостнее, чем самые худшие предположения – ни оружия в достаточном количестве, ни боеприпасов, ни шансов, особенно в компании вот такого порождения матушки природы. А почему он незаконный? Да только про такие вещи спрашивать неудобно. Особенно у человека, который до двух часов ночи отмывал комнату от комиссарского тела.
Утро выдалось непонятно–серым. Повстанцы выискивали, чего б пожевать, и заодно – комнезам. Что это, прогрессор не понял. Да и он прошлой ночью не выспался. Блох нет, над ухом никто не храпит, на голову не капает – спи себе, а нет. Не выходит. Страшно. Тяжко. Шуршит что–то. Или кто–то. Тварь безымянная, черная, аморфная. Выпьет кровь, вынет сердце, выковыряет мозг. Вот только нет такой твари на свете, а есть командир, который ничего своему подчиненному не сделал. Ровным счетом ничего. Паша бы с удовольствием поучаствовал в расстреле садиста доморощенного. А красноармейцы, тем не менее, живые. Плюнули на присягу да посрезали разговоры с шинелей. И кто они теперь получаются? Более того, вороновцы разбрелись домой, до хаты. А Палий тогда своих не сдал, погоны не нацепил. Комедия абсурда. Помяни черта! Навстречу идет.
Прогрессор шарахнулся в сторону. Идея дезертировать отсюда как можно дальше казалась не такой уж и плохой. Вот только куда? И белые – враги, и красных убивать пришлось.
– Телихенция опять страдает.
Он что, мысли читает? Еще этого не хватало!
– Не твое дело, садист.
– Куда садиться? На тын? Сам там и сиди. Подобралась парочка!
– Парочка?
– Ты видел, как этот гимназист курку резал?
– Что смешного в том, чтоб зарезать курицу?
– Сначала он взял топор. Здоровый такой колун, я с трудом поднимаю. Потом он взял тесак поменьше, пошел во двор, поймал маленькую, тощенькую, рябенькую
курку. И она его так по руке долбанула, что он и тесак потерял.
– Быдло и садист.
– Куда я сесть должен? А телихенция нарывается, – Палий рванул наган из кобуры.
Паша обреченно потянулся за своим.
– Телихенция хочет дуэль? Ты шо, гусар з Сумского гусарского полка?
– Какие мы умные слова знаем!
– Хлопцы, я вам не мешаю? – командир. С автоматом в руках. Палий лениво спрятал наган.
– И куда он мне садиться предлагает?
– Никуда. Он тебя обозвал половым извращенцем, который получает удовлетворение от причинения страданий женщинам. Это называется «садист».
Палий посмотрел на прогрессора в упор. Паше стало не по себе.
– Я женщин не бью. Ни разу не ударил. Ни одну.
– Я не в том смысле! – Паша понял, что сейчас его будут бить, – комиссара зачем гранатой?
– Нет, можно было бы похоронить его заживо и не изгадить всю комнату, – командир не испытывал по этому поводу угрызений совести, – чистоплюй ты наш. Ручки запачкать боишься лишний раз. Глиста в человеческом обличье жалеешь. Да и глиста можно в формалин засунуть да людям показывать, а от комиссаров один вред и бред. Сознательный боец сам понимает, зачем и за кого ему воевать и надо ли вообще воевать. И сознательный боец не расходует боеприпас зря. — Палий хмыкнул.
С таким же успехом можно было читать мораль Барсику. Да и то кот умел уползать под диван с подавленным выражением морды. Хорошо еще, что кота к маме перевез. Они прекрасно ладят. Зараза сиамская, мне тебя не хватает. А здешних кошек гладить опасно для здоровья. Вот одна у забора сидит. Чешется. Серая да тощая.
– Кысь–кысь.
Ну хоть кошку оставь в покое. А нет. Она об Палия трется и урчит. Глупое животное. Нашла к кому ластиться.
– Да, кстати, у Бондаренчихи самогон не берите. Она на мухоморах настаивает.
Паша подавил желание послать этих двоих куда подальше. И заодно пожалел, что не захватил хотя бы дешевенький «Полароид». Сфотографировать бы да подписать «У нас блохи!» Палий и сам чешется, и кошку гладит одновременно. Сейчас умру от умиления.
Откуда–то донесся запредельный визг. Эсер дернулся.
– Та то Бондаренки свинью в тачку запрягают. Еще спрашивали, нет ли у меня лишнего пулемета.
– Они ненормальные?
– Дети як дети. Одинаковые разве что.
– Угу. Тройняшки.
– Ты ж грамотный? – командир стоит близко, уставился внимательно, будто никогда человека в шинели не видел. Вот уж манера в угол загонять. И улыбочка кривая, неприятная. А нечего было в бурной студенческой юности шататься по трактирам. Вот и схлопотал чем–то острым по физиономии, до сих пор заметно.
Паше очень захотелось сказать «нет».