Муурикки медленно покачала головой:
— Я разочарована, мальчики! Ужасно разочарована… Мне жаль виновного. Он должен чувствовать себя отвратительно… В такие моменты, как этот, невольно спрашиваешь себя, почему в мире рождаются такие слабые люди, когда жизнь так жестока?
— И глупые, — бросила Улламайя.
Муурикки остановила на ней взгляд.
— Да, и глупые, — сказала она. — Все загнаны на один берег моря, по которому они должны плыть, независимо от того, умеют они плавать или нет…
Директор постучал в дверь класса и отворил ее.
Все поднялись и уставились на заметно слинявшую фигуру Хеки Харьюлы.
— Я не добился от Ларе никакого ответа, — сказал он Муурикки. — И у меня нет больше времени оставаться тут для разбирательства — через час я должен уехать. Таким образом, в силу необходимости мы займемся этим делом в понедельник. Будь любезна, составь список присутствующих.
— И девочек тоже? — воспротивилась Минна.
— Всех… — Директор повернулся и оглядел класс. — Кто из мальчиков заходил на последней перемене в уборную? Поднимите руки!
Томи ощутил омерзительный зуд в спине.
Стараясь не поворачивать головы ни на миллиметр, он нашел взглядом Лауронена.
Рука того не поднялась.
Поэтому и он не поднял…
Если бы Томи не отправился вместе с Роем в третий обход по прогулочной дорожке, засыпанной опилками, он бы не наткнулся на Лауронена. Тот сам окликнул его.
Взмахнув рукой, Томи еще раз кинул обломок палки в кустарник, и Рой поспешно бросился за ним. Таким образом Томи выиграл несколько секунд для того, чтобы превозмочь чувство раздражения.
Томи не хотел, чтобы хоть что-то напоминало ему о школе в конце недели. Это заведение внушало ему отвращение. Завод, который выпускает людей. Он видел нечто подобное во сне. Их класс по одному ученику упаковывали в полиэтилен и ставили на конвейер. У конвейера стояли учителя и отбрасывали в сторону всех тех, кто не соответствовал требованиям качества.
Это был чертовски живой сон. Томи хорошо помнил, как он размышлял, можно ли чем-нибудь защитить голову, которая колотилась о железные стены большого вагона для отбросов.
И вот теперь, когда на короткое время можно было забыть про школу, как нарочно, появился Лауронен. Он остановился, слез с велосипеда и стал ждать.
Рой, громко дыша, прибежал с палкой в зубах. Томи наклонился, взъерошил ему шерсть и обласкал его. Не он виноват, что мир устроен так паршиво. Если бы человечество хотя бы на одну десятую состояло из людей, таких же чутких, как эти шерстомордые, жизнь была бы совсем другой.
Когда Томи кончил ласкать Роя, тот помчался к Лауронену за дополнительным поощрением. Лауронен подпер одной ногой велосипед и обеими руками обнял Роя — так он стосковался по нему.
Лауронен любил Роя. И собака, со своей стороны, давным-давно приняла его за своего — с момента их первой встречи. Томи помнил, что сначала он даже слегка рассердился на Роя за такую неразборчивость, потому что тогда он еще сам не знал, что такое Лауронен.
В сегодняшней встрече Лауронена с Роем было нечто такое, что заставило Томи сглотнуть подступивший к горлу комок. Лауронен знал наверняка, что рано или поздно ждет его впереди. И вообще его никто не любил. Но он был еще не совсем испорченным, раз Рой так к нему привязался.
Когда Томи подходил к тротуару, Рой уже мчался обратно к нему.
Лауронен уравновесил свой велосипед, который чуть было не опрокинулся от суетни Роя.
— Совершаешь моцион, — констатировал Лауронен.
— Три круга по прогулочной тропинке. В некоторых местах так сыро, что вообще не хочется идти.
Лауронен усмехнулся:
— Это не надолго. На будущую неделю снова предсказывают свыше двадцати градусов мороза.
Лауронен безотрывно глядел на Томи.
— Ты видел меня там, в уборной!
Томи удовольствовался кивком.
— Ну, а Анттила видел?
Томи вот уже двое суток размышлял о том же. Преподаватель физкультуры, который велел ему позвать из мужской уборной мальчишек из восьмого «В», сам стоял в коридоре довольно близко к двери уборной.
— Он, наверное, не видел. Иначе почему бы ему не сказать об этом?
Лауронен потер кончик носа.
Томи испытывал жалость к нему. Лауронен был толстокожий малый, и его бесчувственность не раз приводила Томи в бешенство, но вместе с тем в нем было нечто от беспомощного малыша, и при росте сто восемьдесят сантиметров он казался иногда пятилетним ребенком.
— Признаться с каждым днем будет все труднее, — произнес наконец Томи.