Зато Решик был поглощен только своим урожаем и не хотел тратить время на уход за буйволами. Он был сообразителен, дерзок со старшими и, когда его подстрекали сверстники, мог впадать в ярость. Но в поле он с головой уходил в тяжелую работу и по вечерам сидел у стенки усталый, но довольный. Когда Решик рассказывал нам, как идут дела на рисовом поле, он шевелил пальцами, будто все еще рыхлил почву. Летом он страдал от шары — раздражения кожи йог, которое маданы подхватывали летом в воде вокруг деревень и полей, а также на мелководье среди тростников, где водились кабаны. Рисоводы все поголовно страдали этой болезнью и расчесывали ноги в кровь. Раздражение и зуд обычно длились около суток. Я знал, как это неприятно, ибо сам часто подхватывал эту болезнь, охотясь на кабанов.
Арабы ведут счет по лунному календарю, и каждый год один и тот же месяц начинается немного раньше, чем в предыдущий год. Как и земледельцы в Хадрамауте (на юго-востоке Аравии), местные крестьяне определяли начало того или иного времени года по появлению или исчезновению определенной звезды или созвездия, например Плеяд или Сириуса. В начале каждого нового сезона землю по обоим берегам канала ниже Руфайи размечали с помощью тростниковых колышков на делянки равной ширины, которые потом разыгрывали по жребию. Обычно земледелец получал несколько делянок в разных местах. Он мог либо объединиться с другими, либо обрабатывать свои наделы сам (или вместе со своей семьей). В средний год землю расчищали в апреле и засевали рисом в середине мая, когда вода спадала.
Если вода стояла высоко после посадки риса, на расчищенной земле всходили сорняки и заглушали рис.
Перед посадкой зерна риса мочили в воде в течение пяти дней; потом их выкладывали на два дня на солнце под циновки с грузом, пока зерна не начинали прорастать. Различали два вида риса: нисар, который сеяли, а потом прореживали, и шитал, который сначала высеивали в рассаду и через сорок дней пересаживали в почву. Маданы на озерах выращивают только шитал, в то время как азайриджи, чьи земли расположены далеко от озер, выращивают в основном нисар. Здесь, в Руфайе, на краю озер, культивируют оба вида. Решик, который работал в одиночку, на четырех пятых своей земли выращивал нисар, который требовал меньших затрат труда, но давал вполовину меньший урожай по сравнению с шиталом. Нисар обычно убирали в середине октября, шитал — месяцем позже.
В 1956 году, который обещал быть урожайным, Решик посеял на четырех кабалах нисар и на одном — шитал. Кабала составляет 0,62 акра. Со своей земли он собрал около 3500 килограммов риса. Четверть урожая он отдал Маджиду, себе оставил столько, сколько нужно, чтобы прокормить семью в течение года, а остальное продал, выручив около тридцати динаров. Доля Маджида взималась натурой со всей деревни, а не с отдельных земледельцев. Иногда он забирал треть собранного зерна, но обычно — четверть урожая на корню. В таких случаях Маджид, зная уровень разлива данного года, сам определял величину урожая. Мне говорили, что его оценки, как правило, были очень точны.
Высокие разливы — благо для таких земледельцев, как азайриджи, которые выращивают рис на полях, орошаемых реками, но для маданов они сущее бедствие, так как их рисовые поля остаются под водой. И наоборот, низкая вода позволяет маданам выращивать урожай на большей площади, но оказывается катастрофой для других. В 1951 году, когда вода стояла исключительно низко, маданы из Сайгала, Эль-Аггара и больших деревень на озерах за устьем Адиля могли засеять намного больше земли, чем обычно. К сожалению, из-за затяжных осенних дождей уровень воды поднялся и большая часть земли превратилась в болото до того, как можно было собрать урожай. В провинции Амара племена выращивают рис только на землях, покрытых свежим илом, но на Евфрате ниже Сук-эш-Шуюха некоторые из них распахивают рисовые поля. Иногда они выращивают рис под пальмами на том же самом участке, с которого только что собрали пшеницу или ячмень.
Семилетний Хасан, один из четырех братьев Амары, в первый же вечер порезал себе руку и пришел ко мне на перевязку. До тех пор он тихонько сидел в дальнем углу комнаты, и я едва заметил его в отличие от его младшего брата Ради, который сидел возле меня и болтал без умолку. Меня поразил анемичный вид Хасана. Его мать Нага сказала, что он всегда быстро устает и малоподвижен. Кровь, которая текла из пореза, была слабоокрашенной. Я дал Наге флакон железосодержащих таблеток для Хасана. Через месяц я едва узнал его. Он стал веселым, общительным мальчиком, и я очень привязался к нему.