— И какой взгляд был у него в эту минуту в автобусе? В глаза смотрел или по-прежнему в сторону?
— Она об этом не сказала. Там в автобусе она не удержалась, мол, если честно, то наоборот, это она ему всем обязана и отныне не властна над своими поступками, и нуждается в нем, в его поддержке. И, мол, поздно теперь отступать, а для продвижения вперед… без него ей не сделать ни шага.
— Бедняжка. И правда ведь в нем нуждалась.
— Думаю, эти неумные слова влюбленной женщины ее погубили. Грубейшая ошибка.
— Почему? Отчего не быть откровенной?
— Она ведь больше его не видела. В тот день они попрощались у отеля “Марина палас”, конечного пункта автобуса с группой. Она думала, он подвезет ее на такси до дома, в знак уважения, внимания.
— Теперь понимаю, баловнем оказался он, а не она. Бедная Сильвия, она так ошиблась.
— Но он беспокоился, что работы накопилось очень много, на острове даже чемодана не открыл со всеми бухгалтерскими бумагами. У нее остался неприятный осадок от прощания на улице, у всех на глазах. Но на следующий день, в субботу, они собирались встретиться. Он позвонил на следующее утро и сказал, что ужасно отстал с работой, перезвонит днем в воскресенье, как разберется с бумагами. Не перезвонил. Не звонил больше никогда.
— Люси, сегодня телефон звонил долго. Я сама не захотела подойти.
— Почему?
— Неохота было. Теперь жалею.
— Нидия, ты поступила скверно.
— Теперь жалею.
— Больше так не делай.
— Люси, расхотелось мне ехать на этот остров.
— Но он такой чудесный, чем виноват остров, если люди с приветом?
— …
— …
— Люси, звонят вроде. Домофон.
— Сколько там?
— Еще не рассвело… Подожди. Три двадцать.
— Какой-нибудь пьянчуга, в такое время.
— Ответь сама, они моих слов совсем не понимают.
— Подожди минутку… Нидия, это охранник из соседнего дома. Ей плохо.
Глава седьмая
Вручить сеньоре Люси
Рио, два часа ночи
Люси,
Вы были у меня не так давно, и мы говорили о мексиканце, о небезызвестном Авилесе. Я Вам обещала описать, какие у него глаза, взгляд, а потом не сумела ничего Вам рассказать. Возможно, стыдилась говорить некоторые вещи. Как нелепо, мне нечего терять, я повержена, унижена, забыта, я дошла до почти уже невыносимого состояния. Обнадеживает слово “почти”. Может, через какое-то время это станет выносимо, и точка. Без “почти”. Если это произойдет, я позову Вас, Люси. Мне больше некого побеспокоить. Вам выпала эта неблагодарная роль — соседки-жилетки, кому можно поплакаться. Но, возможно, Люси, я не позову Вас сегодня вечером, ведь может случиться чудо. Вы знаете какое. Может зазвонить телефон. Мой телефон. Сломанный телефон. И я побегу слушать, не то что Ваша сестра Нидия. Но я не прошу чуда. Чего-нибудь помельче, например, возможность описать Вам глаза Авилеса принесла бы мне облегчение. Для этого я взяла карандаш и бумагу.
Даже почерк будто не мой, Люси, мне правда плохо, и рука как не моя, буквы не следуют воображаемой линейке, на которую всегда опирались. Я обычно пишу прямо, без линейки, мои буквы прочерчивают идеальную горизонтальную линию. Нынешняя же нетвердость руки отражает состояние психики, претерпевшей определенные фундаментальные изменения. Просто я утратила что-то основное. Не понимаю, зачем вставать завтра с постели, начинать ежедневный ритуал. Умываться, поднимать с пола газету…
Но мне не хватает ясности, и если я хочу еще что-то сделать в этой жизни, так это объяснить Вам, что значил взгляд Авилеса. Столько раз обещала. Да я и сама желаю понять его смысл. Дайте минутку собраться. Скажем, я входила в университетскую библиотеку, где он работал, и взгляд у него был другой, он сидел с какой-нибудь книгой или с учеником, способным довести любого, но при виде меня глаза его преображались, без единого слова он говорил, как я ему нужна и что именно меня мечтал он увидеть входящей в огромные двери библиотеки. Понимаете?
По сути, мне не удается объяснить Вам ничего конкретного. Такой взгляд бывает и у нищего, когда Вы подходите и даете щедрую милостыню. Нет, в его глазах было гораздо больше. Подобного взгляда не может быть у человека, созерцающего местность, опустошенную вихрем или исхлестанную проливным дождем, или, хуже того, небо, пронзенное молнией. Такой взгляд бывает у человека, не помнящего или не изведавшего физической боли, не знающего горестных мыслей. Это взгляд человека, забывшего или забывающего в эту минуту все плохое на свете, ведь он смотрит на любимого, точнее, смотрит на того, кто все решит в его жизни.