— Вот и надо в твое, Иван Семенович, хозяйство подбросить свиней на машине.
Партизаны подумали: Аркадий Петрович по привычке чудит. Но нет: лицо его было серьезно, даже слегка озабоченно.
— Но ведь на машине тропками не поедешь.
— Значит, надо проселком...
— А тут, кому не лень, всякий увидит...
— И пусть, это даже лучше: кому же в голову придет, что партизаны разъезжают по селам на машине?
Чем дольше размышляли партизаны, тем план Гайдара им больше нравился.
— В самом деле, отчего не попробовать? — произнес Игнат Касич. — Отчего не вывезти... всю ферму? Мяса накоптим, наготовим впрок, сала тоже. Чем не жизнь?
Темнело, когда завели машину. Гайдар сел с водителем Игнатом Касичем, который славился на всю округу как редкого умения шофер и тракторист, хотя работал заместителем председателя колхоза.
Человек пять разместилось в кузове. Автоматы и винтовки спрятали в сено под ногами. Пистолеты и гранаты положили в карман, и грузовик, плавно покачиваясь на выбоинах, выехал из лагеря.
После двух с лишним месяцев жизни в лесу было радостно и тревожно мчаться, не таясь, по таким знакомым и теперь пустынным дорогам, по замершим от бед селам, мимо темных, словно ослепших домов, где редко-редко блеснет и пугливо исчезнет огонек.
Война приучила людей различать и понимать звуки. И потому, заслышав рев мотора не немецкой, а нашей полуторки, на крыльцо выходили, а то и выбегали люди. Но, приняв партизан за полицаев, тут же прятались.
Когда машина приблизилась к райцентру Гельмязево, зашуршало сено. В руках бойцов появились автоматы и винтовки. Справа проплыло здание райисполкома, где теперь помещалась немецкая управа и где чернел видный даже отсюда с большой свастикой флаг.
Забелела впереди с огромным куполом церковь. Обогнув ее, грузовик вышел на проселок, который вел в Каленики. Оставались последние километры пути.
Ферма была построена на отшибе. Возле ворот в рваном тулупе дремал сторож.
— Стой, что за люди? Давай папир, документ! — храбро закричал старик, думая, что это полицаи, и норовя показать, как справно несет он свою службу.
Старика связали и стали открывать тяжелые ворота фермы.
— Хлопцы, родненькие, что ж вы это делаете? — взмолился дед. — Это ж теперь все немецкое...
— Молчи, дед, молчи, — брезгливо и в то же время с оттенком сожаления ответил Гайдар. — Тебе крепко повезло, что нам некогда, а то бы мы выяснили, как ты дошел до такого свинства, что стал колхозных свиней для немца стеречь...
Оставив возле сторожа часового, Аркадий Петрович перешагнул высокий порог и включил трофейный карманный фонарь, козырек которого отбрасывал свет прямо под ноги.
Товарищи стояли в нерешительности, не зная, что делать дальше: живьем свиней не повезешь. Резать тоже нельзя: учинят такой концерт, что слышно будет в Полтаве.
Операция, на которую возлагалось столько надежд, готова была сорваться из-за пустяка — из-за поросячьего визга.
— Что будем делать? — раздался в темноте неуверенный голос.
— Надо было друзья, — ответил Гайдар, — читать повесть Пушкина «Дубровский».
Аркадий Петрович открыл дверцу загородки, достал из кармана пистолет и приставил его к уху первой подвернувшейся под руку хавроньи. Раздался негромкий, как хлопок, выстрел, за ним второй, третий...
Через несколько минут двенадцать тяжелых туш было погружено на машину.
— Смотри, дед, — сказал Гайдар сторожу. — Развязывать тебя мы не будем, чтоб все видели — свиней увезли силой. А кто увез, ты не знаешь. Но если слово лишнее скажешь, найдем, под землей найдем...
Вернулись той же дорогой.
В лагере несколько дней разделывались и коптились свиные туши, которые, за неимением более подходящей кладовой, подвешивались на деревьях.
Аркадий Петрович работал с увлечением. Ему нравилось взбираться, как в мальчишеские годы, наверх по гладким стволам сосен или по лестнице из крепких дубовых ветвей, подымать за веревку, а потом привязывать к толстым сукам мешки с копчеными окороками и хорошо просоленным салом.
ГЛАВА XXVII. ОПЕРАЦИЯ «БАТАРЕЙКИ»
(Из воспоминаний бывшего батальонного комиссара Захара Максимовича Бугаева)
У костра мы сидели вдвоем. Вот так сижу я. Вот так Гайдар. Над огнем, на косо вкопанной рогулине, висит котелок. Кипятим чай с грушами.
У дуба стоит мешок с сахаром. Его утром забыли хозяйственники, и каждый, в меру своей несознательности, брал из мешка сколько хотел.