— Ты чего на меня глядишь? — спросила Уилли Мей. Потом она подозрительно прищурилась: — И почему ты не в школе?
Роб пожал плечами:
— Не знаю.
— Что значит «не знаю»?
Роб снова пожал плечами.
— Ты мне тут не дёргайся, — велела Уилли Мей. — А то, ишь, затрепыхал крыльями, как птица костлявая. Взлететь-то всё равно не можешь. И не сможешь, коли так дело пойдёт! Хочешь всю жизнь полы мыть?
Роб покачал головой.
— И молодец, что не хочешь. На такую работёнку никто не согласится. Бошану со мной, дурой такой, просто повезло. А ты учись давай, в школу ходи, не то будешь, как я, грязь возить. — Покачав головой, Уилли Мей достала из кармана сигарету и две лакричные жвачки. Одну она сунула себе в рот, другую протянула Робу. Потом закурила и, откинувшись на стуле, закрыла глаза. — Ну вот… — произнесла она. В бельевой разливался табачно-лакричный аромат. — А теперь расскажи, почему ты не в школе.
— Это всё из-за ног. Сама видишь, какие прыщи, — объяснил Роб.
Уилли Мей открыла глаза. Посмотрела на его ноги поверх очков. Помолчала с минуту, а потом сказала:
— Мммм… И давно это у тебя?
— Примерно полгода.
— Я могу тебе сказать, что надо сделать, чтобы это прошло. — Уилли Мей указала сигаретой на его ноги. — И скажу. Прямо сейчас. Ни к какому доктору идти не понадобится.
— Как? — спросил Роб. Он перестал жевать жвачку и затаил дыхание. А что, если Уилли Мей сейчас и вправду его исцелит и ему придётся вернуться в школу?
— Это печаль твоя вылезает, — произнесла Уилли Мей, прикрыв глаза и кивая в подтверждение своих слов. — Ты всю её загнал подальше от сердца, и она выходит через ноги. А её место всё-таки в сердце. Её надо туда впустить, а потом уж выпустить. Пусть поднимется и выйдет, где положено.
Роб с облегчением выдохнул. Уилли Мей ошибается. Она не сможет его вылечить.
— Наш директор думает, что это заразно, — сказал он.
— Мужики вообще ничего не понимают, — отозвалась Уилли Мей.
— Но у него очень много разных дипломов, в рамочках, — возразил Роб. — Все стены в кабинете увешаны.
— Зато жизни он не знает. Нет у него такого диплома. Спорим? — мрачно предложила Уилли Мей и поднялась. — Номера убирать пора. А с ногами сделай, как я сказала. Не забудешь?
— Не забуду.
— А что я тебе велела сделать? — Уилли Мей требовательно нависла над ним на всю высоту своего роста. Она ведь очень высокая, самая высокая из всех, кого знает Роб.
— Дать дорогу печали, — ответил Роб. — Дать ей подняться.
Он повторял совет Уилли Мей, как песню, ритмично, ведь именно так произносила слова она сама.
— Да, верно, — подтвердила Уилли Мей нараспев. — Пусть поднимется твоя печаль, пусть выйдет, пусть воспарит…
Сказала и ушла, взметнув облако табачно-лакричного дыма. Роб тут же пожалел, что не рассказал ей о тигре. Ему отчаянно хотелось с кем-нибудь поделиться. С тем, кто поверит. С тем, кто умеет верить в тигров.
Глава 11
На склоне дня Роб пропалывал траву меж плиток дорожки, что вела от шоссе к мотелю. И тут, грохоча, подъехал школьный автобус.
— Эй, ты! — окликнул его изнутри Нортон Тримангер.
Роб даже головы не повернул. Его занимали только сорняки.
— Эй, ты! Прокажённый! — крикнул Нортон. — Мы знаем, чем ты болен. У тебя проказа!
— Ага! — подхватил Билли. — Проказа! У тебя скоро руки-ноги поотваливаются.
— Сгниют и отвалятся! — завопил Нортон.
— Ага! — обрадовался Билли. — И я о том же! Сгниют и отвалятся.
Роб смотрел на плитки дорожки pi воображал, как тигр загрызёт Нортона и Билли Тримангеров, а потом выплюнет их обглоданные косточки.
— Эй, прокажённый! — закричал Нортон. — Встречай свою подружку.
Автобус прокашлялся, пофырчал и, напоследок рыкнув, отъехал. Роб поднял голову. К нему шла Сикстина. В жёлто-зелёном платье. Когда она подошла ближе, Роб увидел, что это платье ей тоже порвали.
— Я тебе уроки привезла. — Она протянула ему красную тетрадку с кучей вложенных внутрь бумажек. Руки её были в ссадинах, на костяшках пальцев — запёкшаяся кровь.
— Спасибо. — Роб взял тетрадку. Больше он ей ничего не скажет. И уж точно ни о чём заветном не проговорится. Все слова останутся внутри. Там им самое место.
Сикстина смотрела мимо него — на мотель, на это уродливое двухэтажное бетонное здание, разом и маленькое и разлапистое. Двери каждого номера выходили на улицу и все были разного цвета — розовые, синие, зелёные, — и перед каждой дверью, на терраске, был соответствующего цвета стул.