- Да, и все эти века они из нас кровь пьют! Ты думаешь, антисемитизм на ровном месте возник? Они при польском нашествии были нашим-вашим, в русско-японскую войну японцам деньги ссужали, потому и начались у нас еврейские погромы!
- Так самозабвенно цитировать чужие мысли можно, только не имея своих.
- Они в южных областях России нас целенаправленно спаивали!
- Это ты в газете прочел? А кто эту газету писал, знаешь? Этот сценарий был обкатан в Европе: тамошние короли денег назанимали, а когда отдавать стало нечем, сказали народу "фас", и народ побежал евреев громить. Кстати, когда у них евреи кончились, они стали громить ломбардцев. А у нас сей достойный метод был принят на вооружение Александром III, чтобы отвлечь массы от социальных проблем. И народ верит с готовностью. Но ты-то, Федя, во всем остальном вроде бы интеллигентный человек, должен понимать, где правда, а где политология. Левитана, к примеру, трижды за черту оседлости высылали. А уж более русского художника, наверное, и назвать нельзя.
- Шишкин.
- Гнида твой Шишкин! Присвоил себе авторство медведей, написанных его другом.
- Да ты Солженицына почитай, дура!
- Почитай Войновича, наивный бялорусский юноша!
- Ты прямо как Андропов, Федя, -- подлила масла в огонь теща.
- Юдофилы! - кричал Федор, а назавтра с утра уходил пилить и строгать, чтоб не видеть этих вражьих лиц в собственной вроде бы семье. -- За шубой-то когда пойдем? -- примирительно спрашивал он по возвращении. И они шли в так называемый "Мир кожи и меха", где, конечно, все было дорого, но отнюдь не так желанно, как думали маркетологи. Дело в том, что в России холодно. Вот беда-то. А сделать вещь и теплой и красивой одновременно современный дизайнер, видимо, не в состоянии.
- Все дизайнеры -- педерасты, -- громко говорил Федор, и эхо разносило его голос по малолюдному торговому залу с прекрасной акустикой, -- все они заинтересованы, чтобы женщины часто болели и рано умирали, а потому дубленки и шубки в моде либо короткие, чтобы дуло снизу, либо с открытой грудью, чтобы дуло сверху, либо с расклешенными рукавами, чтобы задувало по бокам. Также в их интересах, чтобы вы, дуры, выглядели как можно хуже. Так и возникли джинсы с низкой талией и кофты, уродующие фигуру. И что примечательно, дуры безоговорочно доверяют дизайнерам! Вон, посмотри, красавица с 42 размером ноги носит туфли с длинными носами -- чтобы еще длиннее казались! Пропорция -- душа и сущность жизни. Еще Леонардо говорил.
Татьяна поначалу на него шикала, но потом развеселилась и купила дубленку на Черкизовском рынке -- не дизайнерскую, из Турции, чем Федю несказанно обрадовала: все-таки ремонт еще не закончен.
Как ему было противно, когда она слушала своих любимцев на пластинках -- он сразу же находил в их песнях тысячи недостатков. Ему как воздух было необходимо ее внимание, и он не хотел делиться им с каким-то Кашиным, каким-то Шаовым и прочими евреями.
- Таня, как ты можешь это слушать? Это же вторично! Обо всем этом уже пел Высоцкий!
- А до Высоцкого об этом уже писал Пушкин, а до него -- Хайам. Что же, и Пушкин вторичен?
- Ну, допустим, Пушкин-то наш, а эти-то тебе чем близки? Ведь они же нас и за людей-то не считают. Они же богоизбранные!
- Так ты завидуешь?
- Я просто возмущаюсь, почему это один народ, причем отнюдь не лучший, считает себя богоизбранным. На каком, простите, основании?
- Но ведь и тебе ничто не мешает считать себя богоизбранным. Ты родился в интеллигентной семье, а мог бы в маргинальной. Ты наделен талантом, и может быть, не одним. Ты не умер во младенчестве -- а ведь мог бы. Тебя не выперли из института и не ухондокали на военных сборах. Ты сгонял в эмиграцию и вернулся живым, да еще и смог заново восстановиться и на работе, и в обществе. Значит, зачем-то ты Богу нужен, как-то он тебя выделяет среди прочих. Тебе нужно только субботу соблюдать и мясное от молочного отделять.
- Типа они все талантом наделены, а потому и уверены в своей исключительности?
- Ты же сам говорил, что ни одного дворника-еврея никогда не видел, а если и видел еврея-алкоголика, то это непременно был интеллигентный алкоголик.
- Ох, Танька! Не любишь ты свой народ!
- Федя, а ты любишь тех ребят, что в нашем подъезде слова нехорошие пишут, в лифте писают и в парке скамейки ломают? Я, например, не могу себе представить еврейского мальчика, который после музыкальной школы относит скрипочку домой и идет вандалить.
- Конечно! Русские - сплошные вандалы!..
- А вот давай я тебе про своих школьных подруг расскажу. Танька Петрова и Танька Смирнова. Были мы три Таньки, через резиночку вместе прыгали. Петрова была из пролетарской семьи, а у Смирновой родители в симфоническом оркестре играли. Так вот, поручили нам стенгазету рисовать, а поскольку ни у меня, ни у Петровой условий не было, то пошли к Смирновой -- у нее была своя комната. Сидим, рисуем, приходит мать ее и зовет нас откушать, чем бог послал. Откушали, попрощались, выходим, и Петрова с ужасом в глазах у меня спрашивает:
- Что, у Смирновой мать еврейка?!
- Да у нее и отец, вообще-то, еврей.
- Никогда больше к ней не пойду!
- Было нам тогда, Федя, лет по двенадцать. Ты что же думаешь, что это ее собственное мнение, основанное на опыте и анализе социальных проблем?
- Зачем опыт? Это у русского человека в крови.
- Ничего у него нет в крови! А вот папа-пьяница и мама-курица сидят на кухне вечерком и обсуждают, почему они так плохо живут, и приходят к выводу, что из-за евреев, а дети с младенчества это слушают и потом считают это своими искренними убеждениями.
Существует масса интереснейших тем для размышления. И если человек непрерывно думает о национальном вопросе, проблемах феминизма, футболе и битлах, т.е. о чем трещат СМИ, то это свидетельствует о несамостоятельности его мышления, о ведомости и внушаемости. И Татьяна не раз намекала ему на то, что все это не его собственные мысли, а впитанные из эфира (или же, что еще хуже, в детстве от родителей), но согласиться с этим он, конечно, не мог по причине своей мужской гордости. И на другой вечер снова затевал: