Я доел жареную картошку, думая, что нынче все выглядит, пожалуй, как обычно. Земля зеленеет, трава колышется на ветру, а наверху, на лесной опушке возле крепости, пасется косуля. Я увидел, как в доме отворилась дверь и на крыльцо вышел Стейн Уве вместе с моей матерью. В доме он пробыл целых полчаса. О чем, интересно, он так долго разговаривал с мамашей? Он всегда «забегал на минутку», «перекинуться словечком-другим», причем отнюдь не без задней мысли. Стейн Уве помахал рукой и поехал обратно, в сторону бреккенского моста. Я встал выкинуть объедки. Нильс Оле стоял на крыльце, прислонясь к дверному косяку, с маленьким биноклем в руке. По причине неуемного любопытства он постоянно держал бинокль в пределах досягаемости.
— Что ты натворил на сей раз? — спросил он.
— Ничего.
— Ну да! Что-то наверняка было.
— Я ничего такого не припоминаю.
— Семьдесят пять, включая кока-колу.
— Завтра заплачу.
— Семьдесят пять, с колой, сегодня. Между прочим, он в форме был. Все-таки что-то с тобой неладно. И давай без скандала. — Он вернулся в зал, за стойку, положил бинокль на место.
Я тоже зашел внутрь, расплатился, взял сдачу и опять вышел на воздух. Стейн Уве вырулил на площадку перед «Статойлом». Вылез из машины, захлопнул дверцу и направился к закусочной. С виду он совершенно не похож на полицейского. Веснушчатое, белесое лицо, тонкие рыжеватые волосы. Однажды мне довелось их потрогать: мягкие, как у младенца, шелковистые. Опершись о спинку скамьи, я окликнул его:
— Что ты делал у нас в усадьбе?
— С тобой хотел потолковать.
— Ну, тогда выкладывай.
— Кто-то два вечера кряду стоял у Терье Трёгстада в саду и заглядывал в окна. Еще и виселицы на яблонях вырезал. И по телефону угрожал. А нынче ночью сучка его пропала, сеттер.
— Кому ж это приспичило глазеть на Терье? — спросил я.
— Вчера вечером ночной дежурный из «Бельвю» видел там тебя.
— С какой стати мне заниматься такими вещами? — Я рассмеялся.
— Нам известно, что у тебя зуб на Терье, потому как в Вассхёуге он приставал к Нине.
— А откуда вам это известно?
— Ты сам говорил.
— Я бы не стал говорить, врезал бы ему, и дело с концом. — Я выпрямился во весь рост. — Ты вот сказал, что хотел потолковать со мной. Почему же тогда целых полчаса сидел у моей мамаши?
Он опустил глаза.
— Я не только из-за этого приходил. Предупреждение ей принес насчет паводка.
Я подошел к нему вплотную.
— А еще, Стейн Уве? Давай говори.
— Проверил, был ли ты вчера вечером дома, в Йёрстаде.
Я сгреб его за лацканы, встряхнул хорошенько и силком усадил на скамейку.
— Шныряешь тут, мамашу мою расспросами достаешь! Ну сколько ж можно! — гаркнул я, схватил его за горло и занес кулак.
Он просипел: «Отпусти!» Стейн Уве полицейский, но отпустил я его не поэтому. Не мог я ничего ему сделать, хоть он и таскается за мной по пятам с тех пор, как погиб мой отец. Было что-то такое в его голосе, в глазах, в тощей фигуре, в бледных веснушчатых кулаках. Тоже мне полицейский! На десять лет старше меня, а выглядит не моложе и не старше. Без возраста парень, иначе не скажешь. В общем, отпустил я его. Он встал, пошатнулся и задел мой пакет. Цыпленок выпорхнул из бумаги и спикировал прямиком в лужу.
— Знаешь, что это? — Я показал на цыпленка.
— Как что? Курица, — пробормотал он.
— Настоящий деревенский цыпленок из Прованса. А знаешь, сколько он стоит?