Из-за приборной доски хлопает своими белыми веками индикатор потока при каждом моем вдохе, — значит, кислородная система работает правильно.
Я уже на высоте многих километров и дышу чистым кислородом. За самолетом длинной белой лентой идет инверсионный след. Вдали он становится шире, прозрачнее и наконец тает. Старые летчики называют эту дорожку приговором. Может быть, потому, что след демаскировал самолет во время боевых вылетов, делал его более уязвимым. Белый шлейф оборвался — самолет миновал инверсионный слой.
О, какое здесь синее бездонное небо! Какие бескрайние дали открываются во все стороны! Как ярко светит солнце в этой пустоте! «А ведь температура окружающего самолет воздуха здесь примерно такая же, как зимой в Антарктиде, — подумал я, слыша, как гулко бьется взволнованное сердце. — Да и можно ли назвать воздухом это сильно разреженное пространство, где почти совсем нет кислорода и не может жить ни одно живое существо…»
Но я чувствовал себя как бог, потому что в кабине поддерживались строго заданные температура и давление. К моим услугам имелись баллоны с кислородом — дыши сколько влезет. Вот только самолет непривычно покачивало с крыла на крыло. Он стал менее устойчивым и рулей слушался хуже. Ощущение большой скорости на высоте исчезло.
Я посмотрел вниз. Земля была похожа на вымершую пустыню. Глаза не сразу могли зацепиться даже за огромный лесной массив, который мне нужен был как характерный ориентир для ввода и вывода самолета в заданном направлении с таким расчетом, чтобы солнце не мешало вести пространственную ориентировку.
Детально рассматривать землю мне некогда. Да в этом не было и необходимости. За каждым моим шагом следили безмолвные помощники — приборы.
«Делай все так, как они подсказывают, и тогда все будет хорошо, — так говорил я себе, выполняя горизонтальный полет в зоне. — Не забывай: на такой высоте очень маленькая подъемная сила — надо держать большие углы атаки».
Неожиданно я почувствовал, как рубашка с левой стороны прилипла к телу. Что это?! Я инстинктивно прижал руку к груди. Пальцы нащупали автоматическую ручку, и мне все стало ясно: на высоте из нее из-за разности давлений вышли чернила.
Я представил себя с синим пятном на груди и смеющихся товарищей, которые будут говорить: «Да ты, никак, ранен?!» Так они подшучивали над одним летчиком, когда с ним приключилась такая же история. Собираясь в высотный полет, я должен был оставить ручку на земле.
А потом я подумал: если подняться еще выше, то вот так же будет искать выхода циркулирующая по жилам кровь.
Через две минуты я снизился на высоту боевого потолка и стал делать развороты.
На этот раз я уже не забыл проверить действие противоперегрузочного костюма на работающем двигателе и в полете мог более легко переносить значительные по величине и по времени перегрузки.
Однако как отличны были эти развороты от тех, которые мне приходилось выполнять на небольшой высоте, как точно здесь нужно было соблюдать крен! Один раз я все-таки перетянул ручку, уж очень хотелось увеличить маневренность самолета (ведь только так и можно было зайти в «хвост» противнику, которого я попытался представить себе). Но машина не простила мне такой прыти, задрожала всем корпусом, закачалась с крыла на крыло и стала проваливаться носом вниз. За две секунды я снизился больше чем на километр, выпустил из рук главное для летчика — тактическое преимущество в высоте и инициативу. Во время боя с противником, положение мое было бы не завидным. Он обязательно бы воспользовался потерей мною высоты, и тогда нелегко было бы уйти из-под удара.
Чтобы набрать недостающие метры в разреженном пространстве, мне потребовалось некоторое время.
«А мог бы ведь и в штопор сорваться», — мелькнула в голове запоздалая мысль.
Потом я выполнял другие фигуры, которые можно было сделать на такой высоте. И всегда я встречался с новым для себя явлением — машина требовала тщательного соблюдения координации и режима скорости на всех фигурах. Она не спешила, когда спешил я, больше того — мстила мне за мою торопливость потерей высоты.
Я достаточно убедился в правоте своих учителей — бой на большой высоте мог провести только опытный летчик.
Проделав все, что требовалось заданием, я взял новый курс.
Подо мной был город. В нем жили люди. Десятки тысяч людей. Но эту жизнь нельзя было увидеть. С высоты каменные громады, выстроенные вдоль лабиринта улиц, казались цветной мозаикой, которую составил какой-то художник.