Как бывает с любым народом в последние времена, те, кого пишет Платонов, все решительнее отказываются от обычного способа продолжения себя и своего рода. Теперь это больше не страна детей – их слишком долго вынашивать и выкармливать, они чересчур легко умирают от голода, холода и болезней, – а страна идей. Соответственно, место детей заступают тысячные толпы учеников, которые оставили дом, где они родились, выросли, бросили семьи и, не ведая сомнений, идут за своими пророками и учителями.
Это страна философов и мечтателей, которые учат, что, как и в первые дни творения, нет никакой разницы между человеком и животным – все одинаково мучаются и страдают. (В «Котловане» Михаил Медведев – медведь-пролетарий, молотобоец, обладающий звериным классовым чутьем, безошибочно выявляет всех деревенских кулаков.) Больше того, страна, которая и о земле, и о машинах думает как о живых существах, так же их чувствует и понимает («В прекрасном и яростном мире»). То есть это мир родства всего со всем, и даже больше того: вслед за Вернадским и его учением о ноосфере, народ Платонова убежден, что мы все – от верхнего слоя земли до того, что в земле, и даже до воздуха над землей – единый организм.
Это страна науки и коммунизма, где труд будет необязательным – сугубо добровольным делом, а за людей будет работать одно солнце («Чевенгур»), где не только человек, но и животные будут жить вечной жизнью, для чего их наиболее трущиеся, быстро изнашивающиеся части заменят на металлические (пищевод коровы в «Ювенильном море»).
Но, главное, это народ, который еще недавно не умел (вдобавок, как сказано у Иоанна Богослова, не мог надеяться) отличить Спасителя от антихриста и, чтобы не погубить свои души, шел на костер, тут вдруг разом прозрел, обрел наконец истину.
Однако счастье платоновских героев редко длится долго, потому что из этих идей о бесконечно привлекательном братстве, справедливом и разумном, о возможности воскрешать себе подобных вдруг начинают вылезать страшные следствия.
Если зло обратимо и смерть не вечна, то, коли сейчас мы убиваем тех, кто мешает нам самым быстрым и легким для народа способом построить земной рай, – греха в этом нет: позже ничто не помешает нам вернуть отнятое – воскресить погибших для совместной жизни в прекрасных кущах.
Похоже обстоит дело и с ноосферой. И тут в убийстве человека человеком нет греха – ведь все мы части одного всемирного организма, в котором ради общего блага вредные, больные клетки умерщвляются и поедаются другими – здоровыми и нужными. Создание этого всемирного организма в 1919 году Платонов, по-видимому, считал первоочередной задачей революции. «Дело социальной коммунистической революции, – пишет он в одной из статей, – уничтожить личности и родить их смертью новое живое мощное существо – общество, коллектив, единый организм земной поверхности, одного борца и с одним кулаком против природы». (С. 132.)
Этому существу, как и любому другому, чтобы выжить, естественно, была необходима жесточайшая специализация: ведь теми клетками, которыми дышишь, трудно бегать, а теми, которыми смотришь на мир, нелегко переваривать пищу, и в статьях Платонова начала 20-х годов эта тема возникает весьма часто. Так, он пишет (в русле идей Гастева и Уэллса): «Создание путем целесообразного воспитания строго определенных рабочих типов. С первого вздоха два ребенка должны жить в разных условиях, соответствующих целям, для которых их предназначает общество. Если один ребенок будет со временем конструктором мостов, а другой воздушного судна, то и воспитание их должно соответствовать этим целям, чтобы механик… чувствовал себя… в своем специфическом трудовом процессе счастливым, как в рубашке по плечам. …Был в своей полной органической норме, в психофизиологической гармонии с внешней средой». (С. 132)
Трудовая нормализация «членов общества – в их «нарочном» воспитании, искусственном изменении характеров, соответствующем производственным целям общества». (С. 132)
Тут надо сказать, что в хорошей прозе бал правит отнюдь не автор – только люди, которых он пишет, имеют там право голоса. Именно на их стороне правда жизни, и тот, кто не готов это признать, кто разрешает себе диктовать персонажам, что они должны думать и делать, как понимать и окрестную жизнь, и собственную судьбу, тот никогда не напишет правдивой книги.
Язык платоновской прозы, наверное, самый искренний и самый независимый свидетель, какую революцию Платонов ждал и к какой с радостью присоединился.
Большевики понимали, что не удержат власть, если наряду с захватом мостов, банков и телеграфа не создадут отдельный язык – первую внешнюю границу между собой и остальным миром. Способ раньше любых мандатов, удостоверений и пропусков распознать: кто свой, а кто враг, чужой. В этом новом языке, языке народа Андрея Платонова, слова еще не обкатаны, благо он возник лишь вчера. Им еще не успели сделать макияж, подкрасить их, подобрать суффиксы, префиксы и окончания так, чтобы они хоть издали выглядели родными. Им еще не успели объяснить, что в том языке, в который они попали, им хотя бы из вежливости стоит склоняться перед старыми коренными словами. И вот, попав в чужой монастырь не по злобе, а по незнанию его устава, не умея ни с чем согласоваться, они ломают, разрушают нормы и правила.