Совершенно иначе выглядела социально-политическая структура обществ водораздела Конго и Замбези и прилегающих районов, где Камерон появился после переправы через оз. Танганьика. Ко времени его экспедиции эти общества имели уже многовековую историю политической организации, немалый опыт торговых и культурных контактов с прибрежными районами как Индийского, так и Атлантического океанов, развитые системы религиозных верований и мифологии. Скажем, раннегосударственное образование Луба к моменту его посещения Камероном завершало третье столетие своего существования.
У народа луба и родственного ему соседнего народа лунда уже была, пусть и в достаточно примитивных формах, центральная власть наследственных правителей, хотя и не располагавшая еще постоянным бюрократическим аппаратом. Управление на местах оставалось за локальными вождями, зависимость которых от верховного правителя (мулохве у луба, мвата-ямво у лунда) выражалась в более или менее регулярной дани, в предоставлении воинских отрядов, а также в участии в крупных собраниях вождей, одно из которых описывает Камерон.
Отсутствие сколько-нибудь развитого административного и фискального аппарата путешественник четко зафиксировал в своих записках: о том, что такого аппарата не было, свидетельствует непрерывное передвижение мулохве Касонго Каломбо по номинально подвластным ему областям. Таким путем правитель, с одной стороны, кормил свой придворный штат, достигавший уже огромных размеров, а с другой — каждый такой «визит» (более напоминавший нашествие) подтверждал верховную власть мулохве в данном районе. Соответственно перемещалась и столица, а вернее, ставка правителя (мусумба); об этом тоже пишет Камерон. Короче говоря, и его книге перед нами предстает картина, довольно схожая с «подюдьем», практиковавшимся, например, в раннем Киевском государстве IX–X вв. Из всего этого можно сделать вывод, что у луба уже существовали отношения эксплуатации, хотя объектом ее служили еще общинные коллективы, а не индивидуальные их члены.
Камерон оказался в Луба в критический момент истории этого политического образования: накануне признания мулохве Касонго Каломбо своей даннической зависимости от Мсири — правителя княжества, которое было создано в Катанге (Шаба), незадолго до экспедиции Камерона одной из групп народа ньямвези, мигрировавшей в бассейн Конго с территории современной Танзании. Тем больший интерес представляют подробные и выразительные заметки путешественника о социально-политической организации Луба.
Не следует забывать и то, что соседнее с Луба государство Лунна Камерон увидел и частично описал первым из европейцев, почти на год раньше немца П. Погге, которого обычно считают первооткрывателем этого государственного образования (правда, именно Погге мы обязаны подробным описаниям Лунда)[2].
И совсем иную политическую обстановку Камерон встретил в центральных районах Анголы. Здесь существовало несколько рыхлых и слабых владений, полностью зависевших от португальцев, причем даже не столько от колониальной администрации в Луанде или Бенгеле, сколько от купцов-работорговцев и плантаторов-рабовладельцев. Часть этих объединений была «осколками» периферийных административных единиц некогда могущественного средневекового раннеполитического образования Конго. Другие сложились уже в результате миграционных процессов, вызванных деятельностью португальских работорговцев (среди таких образований были и довольно крупные, например Имбангала, оставшееся севернее маршрута Камерона).
Читая записки путешественника, невозможно избавиться от впечатления, что большинство увиденных им африканских политических организмов находилось в состоянии упадка. И оно действительно было так в 70-х годах прошлого века. В таких раннеполитических объединениях, как Луба или Лунда, это отчасти вызывалось внутренними социально-экономическими причинами: распадом родовых связей, ростом имущественного неравенства, усилением на такой основе местных вождей. Но в несравненно большей мере причиной подобного упадка послужила работорговля — португальская в Анголе и в верховьях Замбези, арабская в Восточной Африке и в верховьях (Конго. Она сыграла огромную роль и в политических и в этнических процессах, оказав сильнейшее разрушительное воздействие на судьбы населения внутренних областей Африки.
Работорговле — ее формам, результатам, возможным мерам противодействия ей — Камерон уделил одно из главных мест в своей книге. Объяснялось это как субъективными его взглядами, так и общим отношением к работорговле, существовавшим в Великобритании «на протяжении всего XIX века. Такое отношение было в целом отрицательным, хотя конкретная деятельность британских правительств по пресечению работорговли была весьма противоречива. Но объективно в конкретной исторической обстановке второй половины XIX в. Британия, в частности ее правящая верхушка, действительно была заинтересована в ликвидации африканской работорговли.
Британский капитализм сам в немалой степени вырос именно на торговле черными невольниками. На протяжении XVII–XVIII вв. британские купцы и моряки были активнейшими ее участниками, и многие крупные состояния в Британии сегодняшней восходят как раз к этой позорной странице мировой торговли. Но к началу XIX в. обстановка начала быстро меняться. Победа американцев в войне за независимость (1775–1783) лишила Великобританию большей части североамериканских колоний. Теперь британские правящие круги уже не интересовало поддержание экономики молодых Соединенных Штатов, которая в немалой степени продолжала строиться на использовании рабского труда до самой гражданской войны 1861–1865 гг. Больше того, в Лондоне не так уж мало было влиятельных людей, которые считали прекращение поставок невольников за океан весьма эффективным средством политического давления на заокеанскую республику.
К середине XIX в. британский капитализм был уже сильнейшим в мире. Интересы бурно развивавшихся промышленности и торговли «мастерской мира» требовали расширения как рынков сбыта, так и рынков сырья. Поэтому Африканский континент начал постепенно привлекать все большее внимание в Лондоне, Манчестере, Бирмингеме, Ливерпуле именно с этой точки зрения. Но поскольку главные интересы британского капитализма были в то время сосредоточены нее же еще в Азии, в первую очередь в Индии, вопрос о монополизации африканских рынков пока не ставился. К тому же, борясь с конкурентами из других стран, английские и шотландские купцы и промышленники могли твердо рассчитывать на те огромные преимущества, какие им обеспечивало промышленное превосходство Британии. Основываясь на таком превосходстве, они могли себе позволить безбоязненно провозглашать лозунг «свободы торговли» в Африке. И лозунг этот длительное время — больше полувека! — оставался ведущим официальным тезисом британской политики на африканской земле.
Эти обстоятельства и определили довольно последовательное проведение всеми британскими правительствами, независимо от их партийной окраски, политики борьбы с вывозом невольников с Африканского континента, после того как в 1807 г. парламентом был принят «Акт о запрещении торговли людьми». Впрочем, ни пресечение «работорговли само по себе, ни ее ужасы никогда особенно не интересовали британские власти (в этом и заключалось то противоречие, о котором шла речь выше). Но лозунг борьбы с работорговлей служил, помимо всего прочего, превосходным пропагандистским прикрытием для колониальной экспансии. Он, в частности, позволял оправдывать захват опорных пунктов для британского флота. А в таких пунктах Великобритания очень нуждалась: ведь они обеспечивали морские пути в Индию, в Австралию, на Дальний Восток. До прорытия Суэцкого канала кратчайший путь туда шел вокруг Африки, и создать опорные пункты можно было только на африканских берегах. Так осуществлялось, например, под лозунгом борьбы с работорговлей «внедрение» англичан в страны дельты Нигеpa начиная с 20-х годов прошлого столетня. И этот же лозунг послужил позднее обоснованием фактического превращения о-ва Занзибар в британскую морскую станцию у восточноафриканского побережья.