Выбрать главу

— Лучше б она умерла, — отвечала ему жена.

Слова порой способны изменять действительность.

— Умерла твоя бабушка, — сказал как-то раз супруге Игорь.

— Умерла?

— Угу. Вон хоронят её.

Света подбежала к окну. Возле подъезда стояли люди, невдалеке — обшарпанный автобус. Людей было немного, но грусть, изображаемая ими, была огромной. Старуху как раз выносили.

— Сейчас её душа, — сказал Игорь, присоединяясь к жене, — витает, должно быть, над нашим домом. Взирает на всех сверху и выбирает, в кого бы вселиться. В новорождённого должна…

Ночью он проснулся оттого, что жена плакала.

— Ты чего?

Слёзы бежали по её щекам, она судорожно всхлипывала, дрожала вся.

— Что с тобой?

— Я беременна…

— Ого! Так это слёзы радости? Грустные они у тебя какие-то.

— Как ты не понимаешь! — заламывала она руки. — Ведь та мёртвая старуха — она теперь во мне!

— Ну что ты, что ты! Я просто шутил.

— Нет, нет, ты был прав. Она — во мне, я это чувствую. Она сидит сейчас в моём животе и смотрит на меня. А глаза у неё красные, злые — мне страшно…

Кое-как в ту ночь они всё же заснули.

— Иногда она шевелится, — говорила Света мужу. — Болезненно так, с урчанием.

— Ребёнок ещё не может шевелиться, — отвечал Игорь.

— Это не ребёнок, это — старуха!

Он лишь горестно вздыхал.

— Она разгрызает себе нору. Впивается зубами в мясо, вырывает клочья, а потом отплёвывает их в сторону. Нора уже совсем большая.

— Света, так нельзя, — говорил ей Игорь. — Тебе всё это только кажется.

— Нет, она во мне. Просто ты не знаешь, что это такое, не понимаешь, как это — носить в себе старуху.

С каждым днём ей делалось всё хуже. Лицо стало бледным, с каким-то синеватым отливом, под глазами набухли мешки. Она перестала следить за собой — не причёсывалась, не красилась. Куталась всё время в старую кофту, но всё равно мёрзла.

— Как же холодно! — бросала она нервно.

— Батареи вовсю калят, — отвечал Игорь.

— Это всё из-за старухи. Она пробралась к моему источнику молодости и теперь высасывает из меня жизнь… Должно быть скоро я совсем замёрзну.

— Света! — в отчаянии взывал к ней Игорь. — Давай сходим к врачу! Надо что-то делать, а то ты себя чёрт знает до чего доведёшь.

— Не надо, не надо врачей. Пусть я умру без их помощи.

Муж держался стойко. Не скандалил, не исчезал на недели. Был терпелив и нежен. Но жена угасала.

— Какая красивая луна! — стоя у окна, говорила она задумчиво. — Полная, красивая луна. Когда полнолуние, мне немного полегче. Старуха затихает и становится почти не больно — должно быть она тоже любуется луной.

Луна действительно впечатляла — от неё тяжело было отвести взгляд.

— Мне приснился сегодня сон, — продолжала Светлана. — Мне приснилось, что у меня роды. Я рожаю старуху — она появляется в крови и пене, а я умираю. Ты представляешь, я во сне умерла! Ты взял старуху домой и стал её воспитывать. «Она моя дочь!» — говорил ты. Но потом тоже умер. Слышишь, ты тоже умер.

— А старуха что же? — спрашивал Игорь.

— А старуха стала жить в нашей квартире. Выходила на улицу, садилась на скамейку. Сидела там и улыбалась своим беззубым ртом.

Непроизвольно Игорь вздыхал. Тяжело и устало смотрел на супругу. В темноте, освещённая луной, она выглядела необычно.

— Ты очень красивая сегодня, — говорил он ей.

— Нет, — качала головой Света. — Мою красоту украли. Ты видишь сейчас совсем другое.

Во время родов она умерла.

Родившуюся старуху Игорь брать отказался. Её отправили в дом для престарелых.

СЧАСТЛИВЧИК

Город, в котором я собирался жить, встретил меня невесело. В чем это выражалось, понять было трудно — окружающий ландшафт был типично провинциальным: серые дома, грязные улицы, дымящиеся трубы. Он был с виду равнодушным, этот город, но в нём таилась злоба — я это чувствовал. На душе скопилась странная и непонятная тяжесть, а где-то вокруг витало уныние. Я много связывал с этим переездом, он воспринимался мной как совершенное и полное изменение жизни, прорыв в иные сферы, освобождение какое-то. Я, впрочем, всегда был склонен придавать простым вещам мистический оттенок, но таково было свойство натуры, против неё не попрёшь, и то, что лишь зловещий гнёт с отзвуками вселенской печали ощущал я затаившимися под сердцем, было для меня реальностью и ничем иным. Чувство было не новое, его я испытывал не раз, но последний опыт имел место довольно давно. Я устроился в общежитии. На завод решил сегодня не ехать. Кастелянша бормотала что-то неприветливое, выдавая мне бельё. Трясла ручонками, смотрела искоса, горбатилась — настроение от встречи с ней не улучшилось. Единственное, что было хорошего в заселении, — в комнате я оказался один. Пока. Наверняка в самое ближайшее время должны были поселить соседей, кроме моей здесь было ещё две кровати. Но они пустовали сейчас и это меня немного порадовало. Но лишь немного и совсем ненадолго. День клонился к вечеру, я лежал на кровати и мне делалось всё хуже. В какой-то момент я понял, что заплачу и вскоре заплакал. Слёзы разом брызнули из глаз, а гортань издала нечто, похожее на стон — уткнувшись в подушку, я заревел как пятилетний ребёнок, обильно и в голос. Наволочка набухала влагой, я растирал глаза кулаками и при этом поражался тому, как я, взрослый мужик, не плакавший с младших классов школы, реву вдруг теперь и ничего не могу с собой поделать. «Мама…Мамочка…» шептал я в отчаянии. Горечь моя была неописуемой. Потом я затих. Подумалось просто, что могут услышать. Тяжесть не прошла, но от выплаканных слёз сделалось значительно легче. Я судорожно вдыхал воздух и время от времени всхлипывал. В грязном, потрескавшемся зеркале, висевшем на стене, увидел своё отражение: глаза были красные, мокрые и жалкие-прежалкие. Я не помнил, когда последний раз видел их такими.

Надо проветриться, решил я. Пройдусь, подышу воздухом, успокоюсь. В кино, может, схожу какое. Здесь оставаться нельзя.

Я накинул куртку, надел ботинки и быстро, буквально лихорадочно, выбрался в коридор. Ребёнок лет трёх в одной майке и без штанов стоял у соседней двери и глупо взирал на меня заплаканными глазёнками. Губы его были испачканы чернилами, в руках он вертел кубик Рубика с несколькими отсутствующими квадратами.

Тоже плакал, подумал я, отходя от двери. Легче от этой мысли мне не стало.

Несмотря на календарную весну, погода была омерзительная. Всё небо заволокли тучи, под ногами хлюпало месиво из снега и грязи, лица прохожих были унылы и противны. Я шёл вниз по улице. Именно вниз — это было очень заметно, уклон был явный, да и дома вокруг располагались словно ярусами, один над другим. Дома были обшарпаны и стёкла квартир мерцали какой — то беспросветной тоской — ужасно не хотелось оказаться за таким вот стеклом. Ничего интересного по дороге не в встречалось. Два раза я заходил в какие-то мрачные магазины, возникавшие на обочинах, но они были до ужаса бедны — даже пиво отсутствовало в них. С горя я купил во втором бутылку минеральной, которую вообще-то терпеть не мог. Отхлебнув из неё несколько раз и ужаснувшись вкусовым ощущениям, я отбросил её в сторону. Бутылка упала на камни, но не разбилась — попрыгав и поскрежетав по ним, она застыла, позволяя воде выливаться наружу.

Кинотеатра поблизости не было. Это выяснилось после того, как я спросил о нём у проходившей мимо женщины, скорбной — прискорбной. В первую минуту она не смогла мне ответить, лишь нечленораздельно мычала, потом, на второй и на третьей объяснила всё же, что единственный в городе кинотеатр находился совсем на другом конце, до которого было чёрт знает сколько, а автобусы ходили плохо. Кроме того кинотеатр этот в последние месяцы вроде бы не работал. Смотрела на меня эта женщина как-то очень и очень странно — я даже подумал, что у меня что — то неладное с физиономией. Физиономия была в порядке, явно не в порядке была сама женщина. Она засеменила потом от меня и всю дорогу, пока не скрылась из вида, испуганно оглядывалась.

В конце улицы я набрёл на небольшой рынок. Несколько старух торговали здесь какой — то дребеденью. Пива не было и у них, только водка, но водку я покупать не стал — не хотелось начинать новую жизнь в новом городе с водки. Её к тому же на улице и не попьёшь. Ещё старухи торговали сигаретами и семечками. Сигареты у меня были, а вот стакан семечек я купил. Подошёл к одной бабке, попробовал пару на вкус. Семечки были нечего.