Если у Шеина курское воеводство после Тобольска было вторым в жизни, то у Петра Васильевича Шереметева, которому к этому времени повернуло за пятый десяток, за плечами было не менее пятка различных воеводств. Это — и Севск, и Путивль, и Киев, и Новгород, и Казань, и Симбирск. И снова Путивль да Киев… Именно поэтому правительница Софья Алексеевна именем царей Ивана и Петра и распорядилась послать в Курск сразу двух воевод, чтобы молодой, наблюдая за действиями опытного, «рядом отирался да уму-разуму набирался», а старый «не дремал и особо не зарывался».
— Ну, как тебе, батюшка, Петр Васильевич, городок сей и горожане? — поинтересовался Алесей Семенович Шеин у своего старшего и более опытного сотоварища.
— Городок как городок, — неспешно прожевав кус жареного мяса и вытерев ладошкой лоснящиеся жиром губы, обронил Шереметев. — Приходилось и поболее видеть… А людишки?.. — сделал он паузу. — Так тут сразу и не скажешь… Людишки — они и есть людишки. Встретили вроде бы по чину… а там, что Бог даст. Вот обживемся — увидим. Ты, Лексей, голову пустым не забивай. Лучше на снедь налегай. Ибо пустое брюхо в государевых делах плохой советчик. Недаром сказывают, что голодное брюхо к совету мудрому глухо, не о чаяньях государевых мыслит, а о себе думает.
Высказавшись, старый боярин и воевода потянулся к серебряному кубку, до половины наполненному вином.
Стол хоть и был накрыт на двоих, но выглядел богато. Тут и птица домашняя — куры, густо сдобренные чесноком да травами разными; тут и птица дикая — фазаны да дрофы, бессчетно водившиеся в курских степях, также поджаренные до хрустящей розоватости кожицы. Тут и молочный поросенок, запеченный целиком. Вольготно расположившись на серебряном подносе среди зеленых перышек лука, веточек укропа и мяты, он явно вызывает аппетит блестящей в собственном жиру кожицей. Тут и жареный осетр, и миски с душистой от пряных трав рыбной ухой. Тут и мед в мисках, и миски со свежими медовыми сотами. Тут и грибки на любой вкус: и соленые, и жареные в сметане. Есть миски с квашеной капустой, в которой целиком лежат гладкие аппетитные яблоки, привлекая взгляд своими янтарными боками. Словом, ешь — не хочу!
Разнообразны и напитки. Есть и квас, и клюквенный сок, и медовуха, и вина разные. И даже штоф с водкой стоит. Что и говорить, глава курских стрельцов и купечество расстарались на совесть, готовя этот стол. Да и стряпухи маху не дали, охулки на руку не взяли.
Стол накрыт, но челяди не видать. Воеводы отпустили слуг. Меньше чужих глаз да ушей — собственным речам свободнее. В Москве, да еще после известных событий, когда друг друга чурались и опасались, много не поговоришь. В дороге — тоже. Оба слишком на виду. Разговоры могут пойти разные. Завистников-то много. А потом отдувайся перед царями да правительницей, что «я — не я и шапка не моя». За столом же — в самый раз.
— Да я ем, ем… — ловко орудуя ножом над поросенком, лежащим на изящном серебряном подносе, заверил Шеин.
— Вот и хорошо: ешь и разумей, — удовлетворился ответом Петр Васильевич. — И на меня, старого, за то, что называю тебя по-простому, Лексеем, то бишь, без отчества, зла на сердце не держи, не серчай. Ты мне в сыновья годишься. Моему Бориске, который ныне на воеводстве в Тамбове, уже за тридцать. А он, почитай, тебя десятком лет будет постарше. К тому же мы наедине… А при службе, на людях, как и положено, буду тебя по имени-отчеству, Алексеем Семеновичем величать.
— А я и не серчаю. Не в Думе боярской, чай, чтобы местами да родами величаться да местничаться. Впрочем, ныне и в Думе стараниями покойного царя-батюшки местничество отменено.
— Да, Федор Алексеевич, царствие ему Небесное, — мелко перекрестился Шереметев, — незадолго до своей кончины успел-таки отменить местничество. Это-то, как мне кажется, и привело к розни среди бояр да к бунту стрелецкому…
— И это тоже… — поддакнул Шеин. — Нарышкины и Милославские к власти тянулись, чтобы власть была всласть, а остальное боярство жизнями расплачивалось… Ладно уж полковники, которые жалованье стрельцам задерживали да их самих на собственных вотчинах работой принуждали…