Черноталов их встретил за гумнами.
Шел сбоку, поддерживая вилами покосившийся на правую сторону воз. Молчал. Когда подъехали к базам, сказал:
— Айдате домой. Теперь без вас тут управимся. — Покрутил головой, глухо обронил: — Большое спасибо вам, девки… Сейчас же велю накидать, в первую очередь, молодняку…
Качал головой, видя, как пошли те, устало качаясь, потом принялся распрягать лошадь…
Как-то шел из конторы, услышал истошный крик. Увидел: бежит Тряпицына, мать Фени, как полоумная, в платье, в вязаных носках по целинному снегу. За огороды, к лесу, ударилась. Догадался: пришла похоронная. Прибежал на базы, вывел из первого стойла лошадь. Гнался долго. А когда женщина, обессилев, ничком упала в снег, остановил коня, спешился. Присел рядом. Плача у той не было. Был надсадный хрип. На колени припал старый, закричал:
— Анна! О детишках вспомни!.. Ты што, сиротами надумала их сделать?! А?!
Та приподнялась на руках. Разлохмаченные волосы. Опухшее лицо, нос, губы.
— Егор Иванович!.. Егор Иванович!
— Анна, крепись!.. Крепись!
С горем пополам взвалил женщину на спину лошади, привез в деревню.
В доме, когда уложил Тряпицыну на кровать, подозвал ее младшего сынишку, спросил: «А Феня где, Колятка?»
— Там, — мотнул тот головой в сторону горницы. Осторожно ступая, Черноталов прошел в комнату.
Увидел девчушку, сидящую в углу, под кустом фикуса. Всего пронзила невыразимая жалость. Мелькнула мысль: «В ее ли годы знать такое горе?» И, вспомнив, как она по-детски бескорыстно выполняла его любое поручение, неожиданно сделал для себя открытие: повзрослела не по годам его помощница только лишь из-за жизни, из-за войны… Так захотелось облегчить ее горе. А как? Подумал: «Закиснет… На слезы изойдет вместе с матерью… Надо с ней как со взрослой…» Переступил с ноги на ногу, проговорил:
— Ты, Фекла, завтра будь в конторе. Работа стоит. Скот не переписан… Через пару дней, опять же, зерно перевешивать начнем… писанины этой скоко?.. Так што завтра чуть свет приходи.
Феня в знак согласия мотала головой.
Постоял еще немного старый, одел шапку и направился к выходу.
Весеннее солнце встает, радостное, румяное, не то, что зимнее. Звонко говорит капель, тянет на улицу.
Зыбкий, только в это время года хорошо усматриваемый пар маревом колышется над огромной степью. Дрожит перехваченный им пополам лес. Волнует неугомонная трель трепещущегося в безоблачном небе жаворонка.
По вечеру в деревню вошел солдат. Он тяжело хромал. Пустовал правый рукав шинели. Это был Теплов.
Дом жены стоял на другом конце деревни, а материн — на этом. Да и устал Петр. Свернул к материному дому.
Мать встретила его с плачем. Но сразу почувствовал неладное солдат: не поспешила старая сбегать за его женой, не заводила о ней разговора. Не переставая причитать, раздевала сына. Закричала, поймав пустой рукав шинели. Потом, немного успокоясь, принялась накрывать на стол.
Петр тяжело опустился на лавку за стол, подпер единственной рукой подбородок.
А когда мать налила полный стакан припасенной на случай водки, то схватил его дрожащей рукой и с нескрываемым рвением принялся глотать жгучую жидкость. Закусил самую малость. Налил сам. Опять выпил. Долго крутил головой. Потом спросил, сильно шепелявя:
— Ну что, мать, гуляла жена-то?
— Петенька!
— Кто он? — потупился Теплов, отодвигая чашку с картофельной кашей.
— Меня пожалей! Только в избу зашел и о ней сразу!
— Мать!
— Евдокимовых! Молодой, а жеребец жеребцом! Мать не слушает! Теперь в районе, в МТС.
За голову схватился Петр, долго сидел неподвижно, молча. Наконец круто вскочил, схватил с крючка шинель. Напрасно умоляла мать подумать о себе, выкинуть Лидку из головы, «раз она такая».
В дом Лидии влетел в расстегнутой шинели и гимнастерке. Стал под полатями, широко расставив ноги. Дико горели глаза.
Ставила крынку с молоком в посудник Лидия. Увидела, уронила, разбила. Наклонилась. Но не собрала черепки и не распрямилась. Страшно побелев, потупилась.
— Петр Степаныч!.. Каюсь!
— Что?.. Заживо похоронила?!. Я кого спрашиваю?! Похоронила?! Зашибу!
Подступил к ней, схватил за волосы, запрокинул голову вверх лицом, увидел лихорадочный блеск от страха расширенных глаз. Выпустил волосы из руки, а потом сильно ударил. И еще, еще! Наконец тишину вспорол дикий визг…
Не сразу разглядел Петр того, кто встрял между ними. Когда разглядел, узнал Черноталова. Отпустил Лидию, ненавистным взглядом уставился в лицо Егора Ивановича.