«Вот… сейчас».
Обезображенные губы Реуса кривились. Жилы на шее вздулись. Он приготовился нанести удар.
«Ну же!»
Глокта часто, коротко задышал, в горле першило. Он замер в предвкушении…
«Вот сейчас… наконец-то…»
Рука Реуса не двигалась.
– Что-то тебя удерживает, – с присвистом прошептал Глокта сквозь сомкнутые пустые десны. – Не жалость. Не слабость. Все это из тебя выморозили в Инглии. Ты ни разу прежде не задумывался, что будет после того, как ты меня убьешь. Это тебя и удерживает. Вся твоя выносливость, вся твоя хитрость, все твои невероятные усилия – неужели это все было напрасно? Что тебе остается? Тебя отыщут, отправят назад… А у меня есть что тебе предложить.
Изуродованное лицо Реуса напряглось.
– Что ты можешь мне предложить? После этого?
– О, это пустяки. Я каждое утро, вставая с постели, вдвое больше страдаю от боли и в десять раз – от унижения. А такой человек, как ты, мне может быть очень полезен. Ты доказал свою способность к выживанию, утратил все – и совесть, и жалость, и страх. Мы с тобой оба все потеряли – и выжили. Я понимаю тебя, Реус, понимаю, как никто другой.
– Меня зовут Пайк.
– Разумеется. Подними меня, Пайк.
Нож медленно соскользнул с шеи. Тот, кто некогда был Салемом Реусом, встал над Глоктой, угрюмо глядя на него.
«Кто бы мог предугадать такой поворот судьбы?»
– Ну, вставай.
– Тебе легко говорить. – Глокта напряженно вздохнул, с усилием застонал и перекатился на живот. Медленно, мучительно поднялся на четвереньки.
«Воистину героическое достижение».
Он осторожно проверил вывернутые суставы, поморщился. Кости с громким щелканьем встали на места.
«Ничего не сломано. То есть сломано, но не больше, чем прежде».
Он протянул руку и, вцепившись двумя пальцами в набалдашник, подтащил к себе трость. Острие ножа оцарапало ему позвоночник.
– Не делай глупостей, Глокта. Не то я…
Он вцепился в край стола и подтянулся, вставая на ноги.
– Да, да, ты вырежешь мне печень и все такое… Не беспокойся. С моими увечьями я могу только срать самостоятельно. Кстати, хочу тебе кое-что показать. Думаю, что ты оценишь. А если нет… Ну, тогда перережешь мне горло.
Глокта доковылял до тяжелой двери кабинета, прошаркал в приемную. Пайк шел рядом, словно тень, пряча нож в рукаве.
– Ждите здесь, – бросил он двум практикам в приемной и захромал к выходу, мимо громадного стола, где сидел хмурый секретарь.
По широкому коридору в центре Допросного дома Глокта двигался быстрее. Трость цокала по плиткам пола. Голова ныла, но он гордо вздернул подбородок и презрительно скривил губы. Клерки, практики, инквизиторы с поклонами отступали, спешили убраться с дороги.
«Как же они меня боятся. Я теперь – самый страшный человек в Адуе. И тому есть веские причины. Как все изменилось. И в то же время осталось прежним».
Нога, шея, десны. Такие же, как всегда.
«И всегда такими останутся. Если, конечно, меня снова не начнут пытать».
– Ты хорошо выглядишь, – бросил Глокта через плечо. – Ну, если не считать ожогов. Ты похудел.
– С голодухи.
– Разумеется. Я и сам похудел в Гуркхуле. Не только потому, что из меня отбивных нарезали. Нам сюда.
Он распахнул тяжелую дверь, охраняемую угрюмыми практиками, провел Пайка сквозь железные ворота и устремился вниз по длинному коридору без окон. Кое-где горели редкие светильники, пахло сыростью.
«Все как всегда».
Щелканье трости, хриплый свист дыхания, шуршание белых одежд. Мертвенный, холодный, влажный воздух.
– Моя смерть не принесет тебе удовлетворения.
– Посмотрим.
– Уверен в этом. Не я один виновен в твоем путешествии на Север. Да, дело вершил я, однако приказы отдавали другие.
– Они не были моими друзьями.
Глокта фыркнул.
– Ой, не смеши! Друзья – это люди, которые терпят друг друга, чтобы жизнь казалась краше. Нам с тобой эти излишества ни к чему. Нас оценивают другими мерками – по нашим врагам.
«Вот здесь – мои».
Он остановился перед лестницей в шестнадцать ступенек.
«Знакомый лестничный пролет».
Гладкий камень, источенное временем и шагами углубление в центре ступеней.
– Ступеньки… Проклятые ступеньки. Если бы я мог пытать только одного, знаешь кто бы это был?
Лицо Пайка представляло собой сплошной ничего не выражающий шрам.
– А, неважно. – Глокта с мучительной осторожностью преодолел препятствие и доковылял к тяжелой, обитой железом двери. – Мы на месте.
Глокта вытащил связку ключей из кармана белого одеяния, нашел нужный, отпер дверь и вошел внутрь.
Архилектор Сульт изменился.
«Все мы меняемся».