Выбрать главу

— О, мы больше ничем таким не занимаемся, — быстро сказал я. — Мы теперь честны, как день долог, — добавил я, не упомянув, что указанный день — это первое января в Каледонии. — Но если ты интересуешься нравственной философией, то подошел к нужному прилавку, потому что это именно то, что мы с братом изучаем с тех самых пор, как спрыгнули с фермы.

Он приподнял белоснежную бровь:

— Правда? Как это?

— Да ведь это очевидно, — сказал я. — Нравственность — это насчет плохого и хорошего, так? Правого и неправого. Правды и лжи. Так ведь?

Он кивнул.

— В широком смысле — да.

— Ну и вот, стало быть. Мы профессиональные лжецы… были профессиональными лжецами, я хотел сказать. Сейчас-то мы чисты, как горные ручьи. Но нельзя проработать всю жизнь вруном и не узнать кой-чего о правде.

— Понимаю, что ты хочешь сказать, — произнес Сенека, потирая подбородок. — Признаю, в подобных терминах я проблему не рассматривал, но твоя позиция в целом обоснована. Продолжай.

Я пожал плечами.

— Да особенно и нечего добавлять. Штука вот в чем: где заканчивается правда и начинается ложь? Вот пример. Если я заявлю, что я царь Армении, ты мне и на секунду не поверишь. Поэтому я такого не скажу. Я постараюсь подогнать ложь так близко к правде, как только можно. Ну так вот, — продолжал я. — Предположим, я хочу, чтобы ты поверил, что я на самом деле царь Армении, так? Вот как я этого добьюсь. Мне надо прикинуться, будто я царь, но по каким-то причинам скрываю свою личность и страшно не хочу, чтобы меня узнали. Поэтому я брошу несколько намеков… ненароком, понимаешь, скажу пару фраз царским тоном, но при этом сделаю вид, что это произошло, когда я отвлекся, задумался и потерял бдительность. Потом я притворюсь, что понял, что натворил, и попытаюсь сбить тебя с мысли, что я царь. Я стану рассказывать, как меня то и дело по ошибке принимают за царя, потому что мы с ним похожи с виду. Тут я оборву себя, и толкну речь, что на самом деле я на него вообще не похож, просто некоторые — на самом деле, много кто — почему-то считают, что я вылитый он или что голоса у нас звучат одинаково. Видишь, к чему я веду? Большую часть времени я говорю тебе истинную правду: я не царь, и даже совершенно на него не похож; хитрость заключается в том, что говоря правду, я гораздо быстрее заставлю тебя поверить в ложь, чем если бы врал тебе в глаза. Мы называем это «цедить ложь». В общем, главная мысль во всем этом такая, что всякий из нас полон лжи… всякий честный человек, я имею в виду… и чтобы его обмануть, все, что тебе надо, это вытащить одну из его собственных неправд на поверхность, как рыбку из пруда. Что означает, — продолжал я, — что честных на самом деле нет, если подумать. Понимаешь, о чем я?

Сенека некоторое время сидел с таким видом, будто его голову перенабили по новой, а затем взорвался смехом.

— В точности, — сказал он. — Ты абсолютно прав. Ты утверждаешь, что нет смысла врать мне, потому что я не поверю. Ты должен заставить меня наврать самому себе, пользуясь безупречной правдой.

— Ты ухватил суть, — сказал я.

— Чудесно, — сказал он. — И, переводя это утверждение на следующий уровень, мы может сказать, что для возникновения лжи требуются два человека: первый выдвигает лживое утверждение, второй в него верит, а виноваты оба.

Не уверен, что я его понял. По мне так он перевернул все с лица на жопу. Но не скажешь же такого человеку, который может устроить тебя на работу в цирк одним щелчком пальцев.

— Еще бы, — сказал я. — Все как есть.

Потом мы еще много о чем трепались, и я постепенно рассказал ему все о наших приключениях, моих и Каллиста, с того времени, как мы ушли из дома, когда мне было шестнадцать, за девять лет бродяжничества и до того момента пять лет назад, когда мы собирались помирать, но Луций Домиций нас спас. Ну, рассказ развеселил старого хрена сверх всякой меры. Отсмеявшись, он сказал:

— Значит, ты утверждаешь, что как раз потому, что все ваши деяния были неправыми, все кончилось хорошо. Иными словами, ты твердокаменный стоик.

От этих его слов я на некоторое время заткнулся.

— Я стоик? — спросил я.

— Совершенно точно. Взгляни на все это рационально. Природа — или боги — никогда не расходуют усилий зря; все имеет свою причину. Если мы принимает это утверждение — а оно стоическое — то твоя судьба выковывается в окончательном виде в момент твоего рождения. Иначе зачем бы Природе создавать точную копию его величества, а затем сплетать целую сеть обстоятельств, которые в итоге сведут этот слепок — против всякой вероятности, заметь — в одном месте и времени с оригиналом, с тем чтобы оба смогли взаимодействовать ко взаимной пользе? Утверждать, что это не было предопределено — все равно что признавать истинность существование слона и флакончика для благовоний из слоновой кости, но отрицать существование резчика; и более того, настаивать на том, флакончик имеет естественное, а не искусственное происхождение, и форма его есть результат случайного воздействия ветра и дождя, — он хлопнул меня по плеча. Там, откуда я родом, за такое можно и по носу схлопотать, но он был римский сенатор, так что я подумал, что ему виднее. — Благодарю тебя, мой дорогой друг. Твоя история — это, наверное, самое убедительное доказательство в пользу стоической доктрины, какое я слышал за тридцать пять лет. Я в огромном долгу перед тобой и твоим замечательным братом.