Песок обиженно отступил, разом замерз, как и полагается зимой.
Внезапно начал замерзать и я.
Подул несколько раз на свои руки, прекрасно понимая, что пытаться отогреть их этим бесполезно. Взял бы термос с кофе из дому, так нет — побежал сломя голову сюда, а зачем?
Зачем ты звал меня? — повторил я вопрос. Ну ответь же.
Замерзну здесь к утру, что — легче тебе от этого станет? Жертв тебе не хватает? А помнишь, как Димка песок твой сыпал мне — мне! — на панаму? А как он замок на твоем песке строил? А как хрустели под колесами мотоцикла Димкины ребра, помнишь?
Или так много времени прошло, что уже и забыл?
Время — талый песок сквозь пальцы ребенка. Так что никак ты не мог забыть.
Или ты не можешь простить, что доля твоего песка — теперь навеки моя?
Зачем звал?
Я вдруг всхлипнул.
Мимо, осветив на мгновение мир вокруг фарами, с шумом пронеслась та самая "девятка", что въехала передо мной. И я на секунду встретился взглядом с вороной, стоявшей за кругом света от лампочки и все также пристально и удивленно смотревшей на меня одним глазом.
Я почему-то сразу успокоился.
— Иди сюда, пернатая, — негромко позвал я ворону. — Не трону, не бойся.
Ничего не произошло.
Глупо было ожидать, что ворона отзовется и подлетит ко мне. Да и зачем она мне здесь? Пусть каждый будет на своем месте.
Я прислонился лбом к крашеной трубе качели.
Завтра воскресенье. Это я помню.
Почему-то не хочется спать, - подумал я и зевнул.
…а еще я помню, как это было.
Храм сиял золотыми куполами и медным колокольным звоном тщетно успокаивал хмурое дождливое утро. Складывали зонты, крестились перед Вратами прихожане, бросая — как велит обычай — три раза по три монеты стоящим при входе нищим и калекам, стараясь не замечать исходящего от них стойкого алкогольного духа, — где только успевают с самого утра? Поглядывали на детей, сонных и недовольных, которые, словно исполняя тяжкую повинность, быстро и мелко крестились тремя сжатыми пальчиками.
Было воскресенье.
Дождь мелко и подло моросил, окатывал меня брызгами из-под колес, насмехался глухими раскатами грома над торжественностью Храма. Ветер шатал провода, швырял дождь в лицо и издевательски свистел в ушах. Зима выдалась очень дождливой.
Январь в наших местах почти всегда дождливый и неряшливый.
Димка прятал замерзшие руки в карманы, отворачивал лицо от ветра. Но стоял, не в силах отойти от Храма. А я знал, что сейчас Димке очень хочется зайти, поглядеть — так ли там по правде, как ему рассказывали, действительно ли кругом золото, сияние, тепло? Правда ли, что ангелы Божьи во время службы спускаются над алтарем, и дарят благословение? Правда ли, что...
А даже если и не правда — все равно. Лишь бы попасть вовнутрь.
Лишь бы зайти.
Но он не зайдет. Я это прекрасно знаю потому, что когда-то точно так же стоял здесь и глотал слезы вперемешку с дождем и снегом, при этом на лице было точно такое же наглое и циничное выражение. И так и не смог заставить себя сделать тот самый шаг. Волчата не плачут. Волчатам и так хорошо.
Но мне-то… что мне мешает решиться сейчас?
Ничего.
Медленно я сделал первый шаг к Димке.
Великое путешествие всегда начинается с первого шага.
— Привет, чудо, — сказал я. — Тебя как зовут?
Он не ответил.
Может быть, это смешно и нелепо звучит, но мне было совершенно все равно, как его зовут на самом деле. Он был Димка, и никакое другое имя не могло описать его.
А значит, никакое другое имя не имело право обладать Димкой. Кроме — Димки.
Я ведь могу долго рассказывать о том, что Луна — это небесное светило, естественный спутник земли, дать исчерпывающую — представим это чисто гипотетически — информацию о приливах-отливах-массе-диаметре-силе притяжения и прочих технических характеристиках, но при слове "Луна" все равно перед глазами возникает романтика и одиночество, пролитая кровь и пролитые слезы, надежда и вечный зов, странный обряд вселенской очищающей тоски. Потому что Луна — это образ. А никакое не светило.
Вот и Димка — образ.
Не имя — образ. Чистая эмоция.
Я ребенок, мне положено мыслить образами.
И испытывать эмоции.
— Тебя зовут Димка, — констатировал я.
Иначе быть не могло.