— Что вы об этом думаете? — спросила она.
Вдруг ей стало очень важно его мнение.
Он так долго медлил с ответом, что она встревожилась. Да слышал ли он, что она сказала? Слушал ли ее? Или просто она его завела?
— Я думаю, что вы нарочно пытаетесь шокировать меня, — сказал он, но при этом улыбался, и голос у него был мягким, как вода.
На секунду она смутилась. Подсознательно рука взлетела к волосам; пальцы принялись перебирать, теребить кончики прядей.
— Меня интересует другое: почему вы захотели меня шокировать. Вы по-прежнему считаете, что я буду вас осуждать?
Это была лишь часть правды, но она едва заметно кивнула.
— Я едва ли могу винить вас, потому что подозреваю: вы на собственном опыте убедились в том, что остальные реагируют именно так. Осуждают.
— Да, — кивнула она.
— Позвольте напомнить, что в христианстве проводится различие между человеком и поступком. То, что мы делаем, иногда неприемлемо Богом, но нас самих он принимает всегда. А поскольку я некоторым образом делаю Его дело, Он ожидает того же самого и от меня.
— Мой отец тоже думал, что делает Божье дело. — Слова вырвались у нее непроизвольно — отголосок старого гнева.
Он поморщился, словно от боли, как будто она не имела права проводить такое сравнение.
— Библию использовали в разных целях. В том числе и с целью устрашения.
— Тогда почему Бог все это допускает? — Кристина понимала, что на ее вопрос нет ответа; во всяком случае, она никакого ответа не видела.
— Вы должны вспомнить…
Ее руки обмякли; у нее как будто ушла почва из-под ног.
— Нет, вы мне скажите. Почему? Почему Он написал Библию так, что всякий может толковать ее как вздумается? — Она слышала собственный голос — он делался все громче, все пронзительнее. Сейчас он выдавал бушующие в ней чувства. — Если Он так нас любит… Что я Ему сделала? Почему Он не позволил мне пойти по легкому пути — как, например, вам и вашей жене… Почему Он послал мне Вильюна, а потом позволил ему вышибить себе мозги? В чем мой грех? Он дал мне такого отца — какие у меня после этого были возможности? Если Он хотел, чтобы я стала сильнее, укрепилась, почему Он не сделал меня сильнее? Или умнее? Я была ребенком. Откуда мне было знать? Откуда мне было знать, что взрослые тоже дураки и все портят по глупости? — Ее слова звучали резко; она услышала себя как бы со стороны и остановилась. Сердито вытерла слезы тыльной стороной ладони.
Ответ священника опять поразил ее.
— У вас горе, — почти неслышно произнес он.
Она кивнула. И шмыгнула носом.
Он выдвинул ящик стола, вытащил оттуда коробку с бумажными носовыми платками и подтолкнул к ней. Отчего-то его отработанный жест ее разочаровал. Он привык утешать страждущих — она у него не первая такая.
— У вас горе, большое горе, — сказал он.
Кристина притворилась, будто не замечает платков.
— Да.
Он положил большую веснушчатую руку на ее коробку.
— И это имеет отношение к делу?
— Да, — кивнула она. — Это имеет отношение к делу.
— И вы боитесь, — сказал он.
Она кивнула.
Тобела закрыл рукой рот мужчины, приставил лезвие ассегая к его горлу и стал ждать, когда тот проснется. Тот проснулся, дернувшись всем телом и широко и дико раскрыв глаза. Тогда Тобела приблизил губы к самому его уху и зашептал:
— Если будешь вести себя тихо, я дам тебе шанс. — Дэвидс напряг мускулы, и Тобела почувствовал, насколько цветной силен. Он резанул его кончиком лезвия по коже, но легко — просто для того, чтобы тот почувствовал. — Лежи тихо!
Дэвидс подчинился, но губы его под зажавшей их рукой шевелились.
— Тихо, — снова прошептал Тобела. В нос ему ударил запах перегара. Интересно, подумал он, успел ли Дэвидс протрезветь. В любом случае больше он ждать не может — уже почти четыре утра. — Выйдем на улицу — ты и я. Понимаешь?
Бритая голова кивнула.
— Если зашумишь до того, как мы выйдем, я тебя зарежу.
Кивок.
— Пошли. — Он позволил ему встать, а сам пошел следом, держа ассегай под подбородком Дэвидса, обхватив его рукой за горло. Они прошаркали по темному дому к входной двери. Тобела ощутил, как напряглись мускулы у цветного, и понял, что его самого тоже захлестывает адреналин. Они вышли на улицу, на тротуар, и он быстро отпрыгнул на шаг. Он ждал, когда Дэвидс к нему повернется, увидел красные глаза татуированного дракона и вынул из кармана нож, длинный мясницкий нож, который он нашел в кухонном шкафчике.
Он протянул его цветному.
— Вот, — сказал он. — Вот твой шанс.
В четверть восьмого, когда Гриссел вошел в общий зал отдела особо тяжких преступлений на Бишоп Лэвис, он не ощутил обычного гула.