Мы схватили Смолина за руки и потащили его обратно. Но он упёрся на месте.
— Стойте, стойте… не пойду, — сказал он. — И вы не смейте ходить. Приказываю вам, как помощник начальника отряда. Вспомните, что говорил Шумилов… Они сами принесут флажки.
Мы посмотрели на него, ничего не понимая.
— Они сами должны принести флажки, — повторил Смолин. — Сами… Сами… Понятно? А если не принесут… то не нужны нам ни флажки, ни отряд… А теперь марш по домам! На сбор завтра — минута в минуту.
XII. ПИСЬМО В ГЕРМАНИЮ
Мы пришли на сбор минута в минуту, все вымытые и блестящие, как на картинке.
Рубашки прямо зеленели, как салат, галстуки лежали, точно вырезанные из красной жести, и даже коленки у ребят, всегда покрытые цыпками и тёмной сеточкой пыли, краснели, как вымытые яблоки.
— Здорово, ребята! Будь готов!
— Всегда готов!
— Э, Ванька! Барабанить не разучился?
Мы салютовали друг другу, улыбаясь во весь рот.
В комнате стоял гул: ребята всё время говорили друг с другом.
— Интересно, какой-то у нас начотр будет?
— Ребята, а вдруг Лёня придёт!
— Ой, вот здорово будет! Ребята, мы его качать будем, ладно?
— Ладно, ладно. Только осторожнее: ведь он слабый…
— Уж знаем. Не учи учёного.
— Ребята, выстраивайтесь. К порядку, ребята! Чья очередь поднимать флаг?
— Моя, товарищ Смолин.
— Нет, моя.
— Врёшь, завираешься, ты последний раз поднимал.
— Очередь Колина, — сказал Смолин. — Я помню твёрдо. Коля, к мачте. Встретить начотра в полной готовности.
Мы выстроились. За дверью раздалось постукивание деревяшек. Отряд затаил дыхание. Дверь распахнулась. На пороге появилась Шура. Значит, это стучали её каблуки! Она остановилась, точно с разбегу, она была в пионерской блузке, с красным галстуком на тонкой смуглой шее. Курчавые чёрные волосы падали ей на лоб.
— Будьте готовы! — крикнула Шура резким, высоким голосом. — Я ваша новая вожатая — начотр, как вы говорили раньше, — меня зовут Шура, Саша. Будьте готовы! Что же вы молчите, как рыбы?
Всегда готов! — вразброд, неохотно отозвались мы.
Многие не сделали даже салюта. Патрульные насупились: баба — начотр. Вот оторвали! Кое-кто без команды сделал «вольно».
Шурины большие глаза быстро пробежали по лицам пионеров первого городского отряда. Начотр усмехнулась и посмотрела на меня.
— Ребятки, — сказала она громко, — мы никогда больше не будем поднимать флаг в комнате. Слышите? Это старые скаутские штучки: юным пионерам они ни к чему, ведь верно? Мачту мы уберём, она только мешает. Оставим только рапорт и пенье…
Смолин отдал рапорт, мы кое-как спели «Интернационал» и медленно стали рассаживаться.
— Ну вот, — тревожно прошептал Ванька. — Пошла-поехала отменять. Эдак она и барабан отменит. И ничего-то пионерского у нас не останется… Эхма!
А Шура стала за столик и нетерпеливо смотрела на нас, похлопывая ладонью о ладонь.
— Ну-ну, ребятишки, поживеи, поживей! — говорила она. — Что вы как мёртвые?
Раздалось недовольное бурчание ребят.
— Вам не понравилось, что я мачту отменила? Да? — в упор спросила новая вожатая, когда мы сели. — Ну! Вот тоже чудаки! Да мы многое теперь отменим. Ну во-первых, отдельного патруля девочек мы держать ни за что не будем. Глупо это. Все вы тут пионеры, а девочки и мальчики точно чужие. Ну во-вторых, наши группы мы патрулями называть тоже не будем. Это у скаутов так было. Будем звеньями называться.
— Вот так фунт! — прошипел мне опять в ухо Ванька. — Может быть, она и флажки отменит. Может, нам их так и подарить чёртовым голубятникам…
Я сердито толкнул Ваньку локтем, мне не хотелось разговаривать. Мне было как-то не по себе, беспокойно, точно я попал в совсем чужое место…
— Названья звеньев тоже переменить придётся, ребятишки, — говорила Шура громким, резким голосом. — Ну, вы сами подумайте, как глупо у нас звенья называются: «Собака», «Бык», «Гром»… Ведь это прямо смешно.
Тут ребята не выдержали.
— Ничего смешного! — закричало сразу несколько человек.
— Это что вы всё отменять да отменять?
— Мы не «ребятишки», ребятишки под столом ползают. Мы пионеры.
— Ну, тише, тише!.. Ах вы какие! Ну, я привыкла так говорить, я в очаге на фабрике работала… Ну исправлюсь.
— Ну и иди в очаг. А мы не маленькие.
— Вы и барабан запретите?
— Я ничего не запрещаю, я отменяю. Барабанщику убавить придётся. Следопытство всякое — тоже сократим…