Раздумывая над тем, что можно сказать графу, и насколько допустимо его посвящать в свои планы, бесспорно, без части о перспективах от замужества Катерины с Дмитрием, Голицын опустил глаза. Крестовый король двумя своими ликами едва заметно недобро ухмылялся. Или же так казалось в неверном свете оплывающих свечей князю?
Эта партия осталась за Шуваловым, но она не становилась завершающей. И главная игра жизни Алексея Михайловича Голицына должна была подойти к финалу сегодня в Таганроге.
***
Российская Империя, Таганрог, год 1863, август, 14.
– Ну, Кати, не томи! На какой день назначено венчание? — нетерпеливо заглядывая подруге в глаза, Елена ждала ответа.
После чаепития в гостиной, сославшись на усталость, Катерина удалилась в гостевую спальню, однако насладиться одиночеством и тишиной вдоволь не удалось: спустя несколько минут раздался уверенный и настойчивый стук в дверь, по коему княжна и опознала свою верную, но подчас излишне деятельную и любопытную подругу. Елена Шувалова вопреки нежности и хрупкости, что так и веяли от ее изящной фигурки и миловидного лица, отнюдь не являлась ангелом во плоти. Примерная и послушная дочь, кроткая и тихая, если того требуют приличия, натурой она пошла в покойную бабушку — мать Константина Павловича. Способная просчитать свои действия наперед, не склонная к пустым мечтам, обладающая острым умом и холодным рассудком, Елена являлась редким образчиком женщины, созданной не только для уюта и семьи, но и для правления. Быть может, именно поэтому партию ей граф Шувалов подбирал за пределами Российской Империи.
– Ничего не переменилось, – отставляя в сторону саквояж, который намеревалась разобрать, отозвалась Катерина, – полагаю, на исходе зимы.
– Разве ты посещала Собор не для того, чтобы обсудить свадьбу с отцом Иоанном? Я полагала, что ты захочешь отложить дату бракосочетания.
– Отложить? – недоуменно переспросила княжна, переменившись в лице. — На то нет никаких причин. Или же я чего-то не знаю? Твой брат передумал брать меня в жены, и я должна буду долго и мучительно доказывать ему, что то решение было не ошибочным? – выдвинула шутливую версию предположения подруги Катерина. – Или, быть может, он совершил нечто, что потребует моих раздумий над его прощением?
– Что ты! — смеясь, замахала руками Елена. – Да скорее все почившие Императоры воскреснут, нежели Дмитрий что неугодное тебе совершит. Но тебе не кажется, что ты слишком рано прощаешься с девичеством?
– Ты намереваешься отговорить меня от свадьбы с твоим братом? Эллен, право слово, ты что-то не договариваешь.
– Я вскоре отправляюсь в Петербург, – после короткого мгновенья тишины, понизив голос, сообщила Елена и замолкла, ожидая реакции подруги. В том, что Катрин будет удивлена, сомнений не оставалось, но догадается ли она, к чему идет разговор?
– Императрица возвращает тебя ко Двору? — встрепенулась княжна, готовясь выказать свои искренние поздравления. Не так давно государыня Мария Александровна дала разрешение старшей дочери графов Шуваловых на временное снятие обязанностей свитской фрейлины, ввиду невозможности ее присутствия при Дворе по семейным обстоятельствам. По истечении времени вернувшая равновесие мыслям в Италии Елена возжелала вновь служить Ея Величеству, о чем и уведомила в письме.
– Государыня была так великодушна, что дозволила мне вернуться к своим обязанностям.
– Эллен, я бесконечно рада за тебя! Только я не могу взять в толк, какое это отношение имеет к моему замужеству? Ты беспокоишься, что не сможешь присутствовать на венчании?
– Варенька Чернышевская по секрету обмолвилась мне, что вскорости выходит замуж, и потому комплект фрейлин становится неполным. Мне подумалось, что ты с легкостью бы заменила Вареньку, ведь по окончании Смольного ты должна была получить шифр, если бы не отказалась.
Напоминание о том дне неприятно резануло слух Катерины, успевшей уже позабыть о странном поведении папеньки, настаивавшем на том, чтобы она передала свой шифр кому-либо из девочек. Слова о том, что негоже ей в услужении ходить, осели в памяти и вызывали множество вопросов. Отчего Алексей Михайлович так отрицательно был настроен к статусу свитской фрейлины для своей дочери? Тон, коим была произнесена та фраза, словно бы ставил ее, простую дворянку, выше императорской четы, что даже в мыслях-то выглядело абсурдно. И никаких оснований думать так не существовало. Сколь сильной мечтательницей в юном возрасте бы ни была княжна, но в обстоятельствах своего рождения и положения она не имела сомнений. А потому папенькины слова казались ей глупыми, но как бы то ни было, они были обязательны к исполнению.
– Полагаешь, что Ее Величество по одной лишь твоей просьбе назначит меня фрейлиной? Эллен, я знаю о Ее благосклонности к тебе, но это уже излишне смелая мысль.
– Не одной лишь моей просьбой – рекомендацию согласна дать бывшая фрейлина государыни, Софья Андреевна Дашкова. Это почти решенный вопрос, Кати! Соглашайся! Или же ты не желаешь жить при Дворе?
Императорская фамилия и впрямь благоволила Шуваловым, что обсуждалось в дворцовых сплетнях не раз, но так и оставался неразрешённой загадкой вопрос причины столь теплого отношения к графской семье. Предположения выдвигались одно другого невозможнее, однако все эти слухи члены дома научились оставлять за спиной, а на прямые расспросы отвечали лаконичным “За заслуги пред Отечеством”, что можно было трактовать как душе будет угодно. Катерина же, которую совершенно не интересовали чужие взаимоотношения и грязное белье, никогда не допытывалась о подобном, принимая близость графской фамилии к Императору как должное. Видя заминку потерявшейся в своих мыслях подруги, Елена победно улыбнулась.
– Qui ne dit mot consent*, – назидательно произнесла Шувалова, – значит, в Петербург поедем вместе. Я переговорю с Софьей Андреевной, и мы решим, когда тебя представить государыне.
– Пустое все это, – отмахнулась Катерина, видя, как далеко уже витают мысли ее подруги. Хотя, что греха таить, попасть в свиту, даже не Императрицы, а одной из Великих княжон, она была бы счастлива. Но если папенька считал, что ей не место при Дворе, возможно, он не без оснований пытался оградить ее от чего-то.
– Зато ты будешь первой, кто увидит моего жениха.
– И чьей же королевой ты станешь? – повеселев, осведомилась княжна. Глаза Елены загадочно блеснули.
– Папенька устроил мою помолвку с Георгом Августом Прусским, внуком** Фридриха Вильгельма Третьего от его второго брака, а государыня приданное обещалась вручить. После свадьбы я уеду в Рим, и надеюсь, что семейные заботы не захватят тебя настолько, что ты не сможешь навещать меня, – последняя часть фразы была произнесена нарочито строгим тоном, сменившимся дружным смехом.
Сколько бы тысяч верст их ни разделило, но оставались белокрылые вестники-письма, которым никакие расстояния не преграда. И если даже Елена не затоскует по дому, что вполне ожидаемо, то сама Катерина с радостью вырвется из тихой Карабихи. Хотя, Дмитрий что-то упоминал про Карлсруэ, и потому велика вероятность более частых встреч: расстояния в Европе не сравнимы с теми, что на Родине. Только маменьку покидать тяжко, загрустит старая княгиня, когда вылетят дети из родного гнезда. Ирина вот-вот даст согласие на помолвку с графом Перовским, Петр давно готов Настасью под венец позвать, да только папенька что-то не дает своего благословения. Одна лишь Оленька остается при маменьке, но и это ненадолго: к ней уже начинают свататься молодые князья да бароны, даром что внешность у младшей сестрицы миловидная, всех старших красотой обошла.
Слушая речи Елены, в собственных мыслях уже обвенчавшейся с прусским принцем, Катерина рассеянно улыбалась не в силах выбросить из головы последний разговор о ходатайстве Дашковой за нее перед государыней. Должность фрейлины манила все сильнее и сильнее, и голубой бант, украшенный вензелем Императрицы, приобретал оттенок моря перед штормом.
***
Российская Империя, Санкт-Петербург, год 1863, август, 29.
Дождавшись, когда захлопнется дверь за посыльным, что был вызван принять письмо в Карабиху, Алексей Михайлович ослабил узел домашнего шлафрока и с тяжелым вздохом отклонился на спинку кресла, которое занимал все утро. Строки, выскользающие из-под кончика перьевой ручки, сплетались в письма, готовые разлететься за пределы Петербурга. Лишь в самую последнюю очередь князь Голицын решился несколько слов черкануть и супруге, дабы объяснить свою задержку и смену курса: в Петербургской квартире, пустовавшей столько времени, он оставаться не намеревался, но возникшие внезапно дела требовали его личного присутствия в столице и как можно более долгого нахождения вдали от семьи. Заверяя Марту в том, что к исходу следующей недели он вернется в имение и на сей раз останется рядом с ней и детьми на более долгий срок, Алексей Михайлович мысленно просил у княгини прощения за обман. Но бумага не краснеет, и ей нет дело до того, сколь лживы впитанные ей в себя строки. А самому князю покаяться теперь суждено лишь перед Богом: вряд ли Император дозволит в последний раз обнять супругу и детей.