Выбрать главу

— У кого есть вода в фляге? — спросил Хатагов.

— У меня вот пузырек с самогоном, — ответил один из партизан.

— Имеется, товарищ командир, клочок парашютного шелка, — сказал другой партизан, — возьмите, здесь хватит. — И партизан протянул командиру тряпицу.

— Может, йод у кого есть?

— Чего нет, того нет…

— Хорошо, — сказал Хатагов, — сорвите несколько листков подорожника и дайте мне. А ты потерпи, — обратился он к Золотухину, — сейчас промоем ранку, приложим подорожник и, может, вылечим.

Корчась от боли, Иван Золотухин молча перенес перевязку, даже улыбнулся и сказал, что ему стало легче.

— Теперь тебе надо лежать. Твое счастье, что кость цела.

Не только Иван Золохутин, но и все партизаны, наблюдавшие за движениями Хатагова во время осмотра раны и перевязки, уверовали во врачебный талант своего командира.

Наступали сумерки. Хатагов с партизанами начал собираться на ночную диверсию. Раненого оставляли одного. Золотухин попросил разрешения встать, но Хатагов категорически запретил ему.

— Подождешь нас здесь. Если к утру боль пройдет, разрешу подняться и идти с нами. А не пройдет — подумаем, что делать. Может, и оперировать будем.

— Мне уже легче, — слабым голосом говорил Золотухин, — слово чести, легче. Вот только отдает так, будто сердце в ногу переместилось.

— Вот пока отдает, ты и полежи. Полежи! Никто тебя не гонит. Постарайся заснуть.

Хатагов говорил, а сам уже думал о том, как бы побывать на станции и раздобыть йод да хоть немного ваты. Он понимал, что если боль пульсирующая, то это означает несомненное загноение раны.

Золотухин провожал Хатагова и своих друзей, шедших на задание, тоскливым взглядом, потом еще долго прислушивался к удаляющимся их шагам, к лесным шорохам. Когда же все утихло, он, укутавшись в плащ-палатку, стал размышлять над своей судьбой.

«Если рана быстро заживет, я еще покажу себя. Один свалю несколько эшелонов, заявлюсь в местечко и привезу на базу целиком всю аптеку с аптекарем вместе. И врача захвачу. На базе должен быть свой врач. Как же так? Из-за какой-то рикошетной пули может умереть человек. А вдруг нога разболится и начнется гангрена? Ну, тогда ясно, тогда пулю в лоб — и квит. — Золотухин погладил свой трофейный автомат. — И квит, и никто меня не осудит».

Золотухин долго еще беседовал сам с собой, мысленно произносил горячие речи перед товарищами, видел себя в самых жарких стычках с врагом. Он расхрабрился и решил даже встать на ноги и немного размяться. Но, увы… его попытка встать на ноги не увенчалась успехом. Более того, привстав, он попытался опереться на раненую ногу, но, вскрикнув от острой боли, потерял сознание. Потом, придя в себя, застонал от отчаяния и так, всхлипывая, проклиная свою беспомощность, заснул.

Спал он недолго и беспокойно. В середине ночи пошел дождь, и Золотухин с радостью подставлял разгоряченное лицо прохладным каплям дождя. Его радовало и другое. Он знал, что Хатагов считал большой удачей, когда подрывникам сопутствовал дождь. В таких случаях он говорил: «И бог нам помогает!»

Два сильных взрыва, один за другим, донеслись издалека. Затем начали рваться артиллерийские снаряды. Взрывы продолжались долго, и Золотухину казалось, что он видит зарево, от пожара на железной дороге. «Уже пятый эшелон полетел под откос!» — подумал Золотухин.

Он снова закрыл глаза и вслушивался в мерный успокаивающий шум дождя. «Скоро придет Хатагов с друзьями. Какая досада, что я сейчас не с ними».

Дождь убаюкал его, и Золотухин задремал. Сквозь дрему ему слышались винтовочные и автоматные выстрелы, они, казалось, приближались.

— Что такое? — произнес он спросонок и открыл глаза. — Да это же перестрелка!

— Ваня, — прозвучал у него над самым ухом голос Хатагова, — вставай, погоня! — Затем четкие слова приказа — Возьмите его под руки!

Двое партизан подхватили Ивана, поставили на ноги и, поддерживая, начали углубляться в чащу. Золотухин крепился изо всех сил. Ни разу не вскрикнул, не застонал. Как только мог, помогал тащившим его товарищам. Но при переходе через ручей зацепился раненой ногой за кочку и потерял сознание. Дальше идти он уже не мог.

— Товарищ командир, — тихо окликнул Хатагова один из партизан, — Золотухин сознание потерял. Волокушу бы…

— Нет времени на волокушу! У карателей овчарки. Хатагов подошел к усталым бойцам, на руках которых обвис Золотухин, секунду раздумывал, а потом шепнул Золотухину на ухо:

— Ваня, вскрикнешь, застонешь — всех погубишь!

— Бросьте меня, — услышали партизаны в ответ. — Я вас прикрою, а потом пулю… Живым не сдамся… Бегите, товарищ командир…