— Валиде-султан Накшидиль, — прошептал он успокаивающим голосом, — я в вашем распоряжении и буду здесь столько, сколько вы пожелаете. Прошу вас, начнем с молитвы.
— О, отец, в моей голове теснится столько мыслей, — слабым голосом ответила она. — Вы должны знать, что я была плохой католичкой. После того как я оказалась в гареме, меня сразу вынудили принять ислам. Я делала все, что могла… тайно молилась… Христос… — Обессилев, она замолчала.
Священник взял ее хрупкую руку и держал ее, пока она вновь не собралась с силами. Видя, что женщина готова снова говорить, он кивком подбодрил ее.
— Гарем может стать ужасным местом… — призналась она, — здесь столько интриг… здесь была рыжеволосая женщина, я… — Накшидиль снова замолчала.
Евнух придвинулся ближе, готовясь вмешаться. Визгливым голосом он предостерег:
— Моя дорогая, вы ослабли, к тому же есть вещи, о которых не следует говорить. Даже священнику.
Спустя мгновение священник достал из мантии небольшой флакон и помазал женщине маслом лоб. Встав перед ней на колени, он произнес:
— Да поможет любящий и милостивый Господь вашему величеству через это помазание. И когда вы избавитесь от грехов, Он по своей доброте может спасти и воскресить вас.
Священник, совершив последний ритуал, отпустил ей грехи, заметил, что женщина лежит совершенно неподвижно. Он взял ее руку, но пульс уже не прощупывался; он сложил ей руки на груди и закрыл глаза. Священник пошел за накидкой, но евнух уже прижимал ее к своей груди, будто нашел якорь спасения для валиде. Служитель мягко коснулся руки евнуха, облачился в накидку и последовал за этим странным, чуть прихрамывавшим человеком к двери. Отец Хризостом оглянулся, выискивая янычар, но те исчезли.
— Я отвезу вас назад в монастырь, — сказал главный евнух, догадавшись, что беспокоит священника. — Каик нас ждет.
В пути они молчали, но, когда каик достиг пристани в Пере и оба уже стояли у двери иезуитского монастыря, отец Хризостом пригласил евнуха войти.
— Пожалуйста, — настойчиво сказал он, — у нас был трудный вечер. Выпейте со мной чашу хорошего крепкого нектара. Он пойдет нам обоим на пользу.
Евнух отличался скромным ростом, одна нога у него была короче другой, но держался он гордо, словно принц, и ответил, что редко употребляет алкоголь, но не из-за того, что религия запрещает, а потому, что этот напиток действует на голову. Тем не менее он согласился войти. Действительно, выдался трудный вечер, и он решил принять предложение иезуита с покорной благодарностью.
Пока оба маленькими глотками пили вино, разговор, который сначала никак не клеился, стал дружелюбнее. Отец Хризостом рассказывал забавные случаи из жизни в Пере вместе с французами, а гость улыбался, слушая столь веселые истории о европейцах, но почти ничего не говорил о своей жизни во дворце, поскольку был молчалив от природы. Священнику не терпелось узнать, почему евнух не дал говорить матери султана, он хотя и гордился способностью выуживать признания, но понимал, что к этому вопросу должен подойти с крайней осторожностью. Священник начал задавать евнуху обычные вопросы: как его зовут и как давно он уже во дворце — и осторожно продолжал в таком же ключе. Наконец он спросил, как его гость достиг влиятельного положения, став главным чернокожим евнухом.
— Благодаря Накшидиль, валиде-султана, — ответил евнух, которому дали кличку Тюльпан.
Священник гнул свою линию, рассказывая о своей семье, сестрах и братьях и особенно о матери. После этого он плавно вернулся к султанше-матери:
— Вы хорошо знали ее?
— Отец, это трудный вопрос. Ни один из нас не является тем, кем кажется. Мы, каждый из нас, представляем нечто большее и не хотим, чтобы другие об этом узнали, и нечто меньшее по сравнению с тем, какими желаем себя представить.
— И все же?
— С годами мы стали ближе.
— Наверное, вы особенный человек, раз были так близки с такой женщиной, — сказал священник, надеясь, что подобный комплимент развяжет язык этому странному человеку.
Евнух отхлебнул еще глоток вина и поставил пустой стакан на стол.
— Однажды она спасла мне жизнь, и я ни на секунду не забывал об этом.
Отец Хризостом подался вперед и снова наполнил оба стакана.
— Она была хорошей женщиной, — продолжил Тюльпан, — и боролась за то, во что верила. — Его глаза стали влажными. — Я буду тосковать по ней, когда ее не станет. — Он умолк, поперхнувшись при этих словах, и поправился: — Теперь, когда ее уже не стало.