Утром перед тем, как отправить меня на такси к московскому рейсу, Юра, мудрый человек, практикующий йогу и дзен, задумчиво сказал: а ведь ты в Потоке.
– Что это значит?
– Ну как же. Чтобы в далёкой стране, в чужом городе, так быстро и легко решить свою проблему, надо быть в Потоке.
Стоит ли говорить, что, услышав эти слова, я пережил сатори – внезапное просветление? Конечно, стоит!
Но просветление ума не прибавляет.
По крайней мере, в моём случае. Оказалось, что я снова еду в Ригу. Точнее, всё-таки в Париж, но с долгой 24-часовой пересадкой в столице Латвии. Эту информацию сообщила мне девушка в салатном костюмчике авиакомпании “Эйр Болтик” (так они произносят свое название) и выдала два посадочных талона. Я мог бы и сам узнать подробности маршрута, если бы внимательно прочитал письмо Инги. Но мысли мои были заняты Фарбами.
Перейдя границу, я купил в ближайшем дьюти-фри фляжку егермейстера. Вкусные сорок градусов помогают пережить отрыв от земли. Это не аэрофобия – скорее, алкоголизм. Лично я летать не боюсь, но остро чувствую страх других пассажиров, ибо един со всем человечеством.
Из самолёта я отправил Юре сообщение на whatsapp: “В Шереметьево, в сентябре, третьего, метеоусловия прекрасны. Через два часа свалюсь тебе на голову. Пустишь переночевать?” Он ответил: “Конечно! У меня в это время будет урок рисования, адрес студии: Krišjāņa Barona iela, 100. Подгребай”.
Юра жил в Риге с 1991 года, со всей семьёй перебравшись туда на ПМЖ за несколько месяцев до того, как Латвия из передовой европейской части Советского Союза превратилась в тихие задворки Европы. Нет, там были свои интересные приключения в начале девяностых, были бандиты из Юрмалы, тянувшиеся к прекрасному с пачками долларов и немецких марок. Никто не голодал, семья художника была материально обеспечена, но жить хотелось в настоящей первосортной Европе. На переезде настаивала жена Юры, которая после нескольких лет утомительных кухонных дискуссий решительно отвинтила с детьми в Австрию, накануне отъезда постирав джинсы мужа вместе с загранпаспортом. Нет, развелись они всё-таки не из-за этого, но так получилось, что все уехали, а Юра, проведя несколько месяцев в тюрьме за нарушение паспортного режима, остался жить на улице Экспорта, в массивном доме начала ХХ века, построенном в сытое время, когда рижской архитектурой рулил Югендштиль. Квартирка была на шестом последнем этаже, туда вела очень крутая, не для курильщиков и обжор, лестница без перил. А Юра по этой лихой крутизне ещё и велосипед затаскивал.
Я любил сидеть у него на высоком балконе, на макушке города, дуя в австралийскую дудку диджериду (звучало так, словно Деррида подался в диджеи), или заставлял повизгивать бронзовые чаши. Настоящие поющие чаши из Ришикеша. Юра играл на гонгах, поглаживая их меховой колотушкой. Медные тарелки гудели в ответ на прикосновение, как далёкие балтийские пароходы в тумане. Говорят, этот звук гармонизирует чакры.
Для заработка Юра давал частные уроки рисования.
Название улицы Krišjāņa Barona iela удалось запомнить только хитростью. Я спросил прохожего:
– Где тут у вас крестьяне барона ели?
Он понял меня и указал нужный трамвай, на котором я прокатился зайцем, чтобы проверить нервы и пощекотать судьбу. Не подкинет ли она новую тему для рассказа? Но судьба, похоже, занималась организацией какой-то другой неприятности в более отдалённом будущем, и ничего интересного не произошло.
Студия живописи была светлой комнатой, заставленной мольбертами, среди которых Юра прохаживался, делая замечания ученицам, рисовавшим какой-то горшок. Все ученицы, семь дев, от -25 до 50+, смотрели на мэтра большими влюблёнными глазами.
– А вот и Андрей, – сказал Юра. – Сибирский писатель. Сейчас он нам почитает из новой книги.
– Почитает, – согласился я. – Но предупреждаю, что мои герои – народ грубый и говорят нехорошие слова.
– Мы этих слов не боимся, – улыбнулась брюнетка с балетной осанкой. Звали её то ли Ванда, то ли Вита, она действительно оказалась балериной в отставке, и после того, как я прочёл отрывки из романа, начала мягко дрейфовать в мою сторону.
В Риге вообще всё мягко, умеренно и стерильно. Распитие бутылки сухого или двух банок лагера – это, считай, гусарский загул. По крайней мере, в тех эзотерических кругах, где вращался Юра.