— Я скорблю о смерти своего брата. И, хотя уже давно живу далеко от отчего дома, меня интересует все, что там происходит, — признала Софья, услышав новости от нового посланника из Москвы. К сожалению, Ордин-Нащекин, которому она уже привыкла доверять, отошел в мир иной. — Иван слишком мал для того, чтобы занять трон.
— Скорее всего, регентшей останется царевна Евдокия, — вздохнул посланник.
— Евдокия? — Софья невольно фыркнула. Уж кому, как не ей, знать о талантах своей старшей сестры! Точнее, их полном отсутствии. И нет, Софья судила не только по воспоминаниям из прошлого. Она не раз общалась с русскими, навещавшими Сицилию, и могла сделать выводы по поводу происходившего в родной стране.
— Возможно, Евдокия изменилась, но я помню ее погруженной в молитвы, — осторожно заметила Софья. — Она никогда не интересовалась тем, что происходит за стенами терема.
— Возможно, так все и оставалось бы, но некоторые бояре умеют смутить ум…
Понятно… пока Евдокия была просто царевной, ничем не отличалась от остальных сестер, не больно-то она была интересна окружающим. А теперь, когда ее назначили регентшей, как старшую дочь, возле нее закрутилось ядовитое кубло. Бояре, поди, полезли, отпихивая друг друга локтями. А Евдокия ж дура, прости господи. Будет метаться от одного льстеца к другому. И крутить ей можно по-всякому.
— Сможет ли Иван стать полновластным государем?
— Вряд ли, — признал русский посланник. — Короновали их совместно с Петром. А Иван слаб. И болен.
— И все же будем надеяться на лучшее, — вздохнула Софья.
Прав все-таки был ее супруг, не забывая о детях Нарышкиной. Ой, как прав! Похоже, верные люди доносили Серджио о том, что происходит в Москве. А зная о болезни Федора и его неудачном первом браке, несложно сделать правильный расчет. Впрочем… все еще может измениться. Так что торопиться не будем. Кто бы ни пришел к власти в конечном итоге, Сицилия сумеет этим воспользоваться.
Вот говорили же дону Хуану Хосе умные люди, что не стоит связываться с Людовиком. Нет, он решил, что брак поправит ситуацию. Что за бред? Король-солнце делает только то, что хочет. И он в очередной раз это доказал, напав на Люксембург, Фландрию и Каталонию. И ведь Людовик всегда находил обоснование своим военным походам! Даже создал «палаты присоединения», которые искали и находили «династические» предлоги для присоединения к Франции территории Северной Италии и Западной части Германии. Ну а к Испании у него давний счет был — из-за невыплаченного приданого Марии Терезии.
Хотя зная Людовика… ерунда это, а не причина. Не было бы приданого, он нашел бы другое оправдание своим действиям. Его мания величия постепенно разрасталась от «Государство — это я» до «Вселенная — это я». Людовик всерьез верил, что он исключительный, отмеченный богом человек, и что ему все позволено. Немудрено, что он считал, будто весь мир обязан находиться под его мудрым управлением. Вряд ли в его окружении нашелся самоубийца, который открыл бы ему глаза, сообщив, что «Вы вовсе не величайший из королей! А всего лишь выдающийся, да и только![22]».
Впрочем, нужно отдать должное французским полководцам. Они действительно знали, что делали. А вот Испания воевала… бездарно, по-другому и не скажешь. Вроде бы, и войска не бежали, и отпор умудрялись давать Людовику, но в целом… потеря международного авторитета — страшная вещь. Пока Испанию побаивались, на нее опасались рот разевать. А теперь что? Пинай поверженного льва? Вот уж на фиг!
Вообще-то, я испанскую корону уже считаю семейной собственностью, поскольку мой сын — основной претендент на это украшение. Однако то, что он получит в довесок к этой ценной вещи, совершенно не радует. Страна? Была бы страна. А то проблем в Испании столько, что разгребать придется не одно десятилетие. И для того, чтобы вытащить государство из дыры, потребуются неимоверные усилия.
Справиться с подобной задачей способен только сильный правитель. И я воспитывал в Филиппе характер. Не хотел, чтобы он вырос «золотым мальчиком» который будет способен только на то, чтобы стать марионеткой в чужих руках. Отчим меня тоже воспитывал жестко. И в детстве я частенько за это на него обижался. Но вот когда подрос… смог оценить, сколько он для меня сделал. Я и в этом, чужом для себя мире, выжил благодаря его воспитанию. Так что образец для подражания у меня был. И Софья меня поддерживала.