— Засуетился налёт-то питерский! — говорил пожилой, сильно растолстевший капитан, лёжа в тени киргизской кибитки, доставленной к колодцам казаками.
Капитан был из старых служак, выходивших в то время в офицеры из нижних чинов. Голос его был груб, движения резки и угловаты; когда он говорил, казалось, что он на что-то сердится. Его собеседник был молоденький прапорщик, с весёлым, так и дышащим юным задором лицом.
— Это вы, капитан, про кого же изволите? — быстро спросил он. — Про Скобелева?
— А то про кого же ещё! Тоже — начальник авангарда...
— А чем же он не начальник?
— Чем? Вот погодите, увидите чем... Пойдёт вперёд, покажет себя... Такие, батенька, чудеса в решете из реляций да донесений узнаете, что ахнуть только и останется... а на самом деле никаких чудес и не было... все фантазия-с, вот что-с! — докончил уже совсем раздражённо толстяк.
— Однако, капитан, — видимо, сдерживаясь, возразил ему собеседник, — такие вещи можно говорить про человека, имея только солидные подтверждения. Иначе они могут показаться...
— Клеветой-с? Так вы хотите сказать? Извинением вам за это предположение служит ваша молодость... — кипятился капитан. — Недавно служите в этом краю... А мы, старые туркестанцы, знаем-с не с ваше. Да-с! Какого вам ещё подтверждения моим словам нужно, когда фантазии подполковника Скобелева подтверждены самим его высокопревосходительством генерал-адъютантом фон Кауфманом? Вы об этом случае ничего не слыхали? Вы думали, была рекогносцировка... да-с, вы думали! Тогда подполковник Скобелев был в чине штаб-ротмистра. С казачками-с он не поладил, так они его головой выдали, разоблачили, так сказать, всё геройство. Что-с? За это тогда штаб-ротмистр Скобелев в Петербург-с назад отослан. Нам в Туркестане таких героев не нужно-с. Мы с Шамилем боролись, Гимры, Ахульго, Гуниб брали, потом с Черняевым Ташкент покорили, — так о наших-то подвигах не одна реляция, а весь мир говорит, вот что...
На лице молодого офицера отражалось страдание. Он видел, что старик возбуждён и от него нельзя даже и ожидать правильной оценки человека, которого он недолюбливал. Возражать было бесполезно. Такого воззрения на молодого подполковника держался не только этот старый кавказец, а и большинство офицеров Туркестанского отряда. В молодом Скобелеве видели выскочку, желавшего выдвинуться вперёд чужими трудами; более ничего и не подозревали в этом человеке. Он был чужим в Туркестане среди испытанных, закалённых войной бойцов. Всё казалось в нём странным; в вину Скобелеву ставили даже то, что он одевался всегда чисто, не сходился особенно дружески ни с кем и держал себя по отношению к товарищам не без некоторого высокомерия.
— Да-с! — продолжал раздражённый молчанием своего собеседника капитан. — Вы, батенька, посмотрите-с, как этот питерский хвастунишка вознести себя старается. Вы сами сломали переход-с от Арт-Каунды к Сенеку. Хорошо-с было? Само Господнее пресветлое солнце против нас пошло... Люди валились замертво-с. Тут уже не до того-с, чтобы строй держать. Хорошо, что ещё хоть как-нибудь вперёд идут. А наш питерец потом нам прямо и говорит: «Я бы такого безобразия не допустил!». Хотелось бы посмотреть, как это церемониальным маршем он свою пехоту поведёт...
Толстяк хотел ещё что-то сказать, но полотно, заменившее в кибитке дверь, отодвинулось и через образовавшееся отверстие, согнувшись в три погибели, прошёл тот самый молодой, изящный подполковник генерального штаба, который на одном из переходов по пустыне взял и понёс ружьё изнемогшего от зноя и усталости од дата.
Это был Михаил Дмитриевич Скобелев, тот офицер, к которому с такой неприязнью относился толстый каштан.
Когда он вошёл, на лице его заметны были следы гнева и тяжёлого душевного волнения. Однако он быстро подавил в себе эмоции и с любезной улыбкой, протягивая толстяку руку, сказал: