Выбрать главу

Востриков позвонил на метеостанцию.

— Выяснили?

Знакомый ленивый голос невозмутимо ответил:

— Нижний край сто восемьдесят метров, возможен дождь.

Востриков зло бросил трубку и зашагал по комнате — маленький, со взъерошенными волосами и со сбившимся набок галстуком. Вдруг остановился, будто вспомнив что-то, сел за стол. Указал Аргунову на стул:

— Прошу.

Аргунов сел:

— Я вас слушаю.

— Нет, это я вас хочу послушать, почему у нас нехорошо как-то все получается.

— Что именно?

Востриков неторопливо надел очки и доверительно, с просительными нотками в голосе заговорил:

— Андрей Николаевич, давай разберемся. Понимаешь, не моя это прихоть — посылать вас в такую непогодь. Но план поджимает, план! Месяц на исходе, рабочих кормить надо, премия сорвется.

— Семен Иванович, не надо мне это объяснять, — Аргунов оперся руками о спинку стула, — я не хуже вас все понимаю. Но и вы тоже поймите. Ведь прекрасно же знаете, что при таком сложняке нам не положено летать. На нарушение я не пойду.

— Значит, отказываешься?

— Категорически!

— А если я еще кого-нибудь попрошу? — вкрадчиво спросил Востриков.

— Никто не полетит. Я запрещаю!

— Но ведь начальник ЛИС я, — напомнил Востриков.

Такое уже случалось не раз, когда их интересы сталкивались: начальника летно-испытательной станции и шеф-пилота, его заместителя по летной части. Однажды Федя Суматохин, присутствовавший при очередной такой стычке, даже вспылил:

— Смотрите-ка, Семен Иванович, лучше за техникой, а в летных вопросах мы и сами как-нибудь разберемся!

Аргунов, правда, молчал, но упорно гнул свою линию. Он никогда не нарушал законов, расписанных в наставлении. Не нарушал и другим нарушить не позволял.

— У вас все? — взглянул он на Вострикова.

— А куда ты торопишься? — остановил его тот. — Сам же говорил — лететь нельзя. Так что посидим, обмозгуем этот вопрос, так сказать, с разных углов зрения…

Аргунов молчал.

— Ну так как же, Андрей Николаевич? Как насчет плана?.. Сорвем — по головке нас не погладят. Учти это…

— Ваше дело приказывать, — сухо сказал Аргунов, поднимаясь, — но я лично…

Востриков сдернул очки, улыбнулся:

— Зачем приказывать? Я думаю, летчики и так поймут. Народ сознательный.

— Вы все-таки настаиваете?

— Не кипятись, не кипятись. Иди лучше поговори с ребятами, а я сейчас…

Аргунов вернулся в летный зал.

Нещадно дымя сигаретами, так, что кондиционер едва успевал очищать воздух, летчики громко стучали по столу костяшками домино. Вокруг играющих толпились болельщики. Аргунов не любил это занятие, он присел в сторонке, раскрыл журнал. Федя Суматохин тотчас же уловил состояние друга, подошел, тронул его за плечо:

— Сыграем партийку в бильярд?

— Нет желания, — вздохнул Аргунов.

К ним подошел огромный медлительный Жора Волобуев.

— Полетать хочется, — мечтательно проговорил он.

— Чего-чего? — Суматохин удивленно уставился на него.

— Полетать, говорю.

— А я думал — севрюжины с хреном.

— Какой севрюжины? — не понял Волобуев.

— У Салтыкова-Щедрина один интеллигент вроде тебя лежал и все думал: чего это мне хочется — то ли конституции, то ли севрюжины с хреном?

— Ну ты и скажешь, Федя… — И Волобуев обиженно отвернулся.

— Ну ладно, не обижайся, давай хоть с тобой сыграем в пирамидку, — предложил Суматохин.

— Давай.

Волобуев аккуратно разбил шары.

— Пятнадцатого в левый угол, — заказал Суматохин, изогнулся над столом, долго и пристально целился и с силой ударил. Шар с грохотом вылетел за борт и покатился по полу.

Игра явно не ладилась.

— Ничего у нас сегодня не получится, — заметил Волобуев, — азарт не тот.

Он немного походил по залу, потом обернулся к Аргунову.

— Слыхал я, Андрей, что к нам новый летчик жалует?

— Обещают, — ответил Аргунов.

— Давно пора. А то тянуть месячную программу вчетвером…

— Тянуть нелегко, зато прибыльно, — сказал Суматохин и потер пальцем о палец, — деньги, брат, не ядерная пыль.

— С каких это пор, Федя, тебя стал занимать денежный вопрос? — едко заметил Аргунов. — Раньше ты вроде деньгами не увлекался?

— То раньше.. А теперь — семья.

— При чем тут деньги? — сказал Волобуев. — С утра до ночи вкалываем, а жить когда?