Выбрать главу

— Нет, посиди! — Димаков положил свою сильную руку на плечо Виктора и придавил его к стулу.

Виктор не без труда снял с плеча эту словно бы окостеневшую руку и встал. Поднялся, двинув от себя стул, и Димаков. Они стояли теперь друг против друга и все еще не развели сцепившиеся руки. Стояли как великие друзья, которые не могут распрощаться и разойтись. Или мерялись силой. Неотрывно смотрели друг другу в глаза. Пьяный и трезвый опьянели тут почти одинаково, и первой все поняла и оценила Наталья, лучше других знавшая своего мужа. Она, правда, не вскочила, не закричала, а просто поднялась со своего места и подошла к мужу.

— Гена, посмотри на меня! — потребовала она.

— Говорят тебе — цыц!

— А я тебе говорю: не кричи! — не отступила Наталья. — Дети спят, и за стенкой все слышно. Что скажут люди? Егерь — пьяница, скажут.

— Рыгал я на то, что скажут! — продолжал куражиться Димаков. — Позволю им завтра убить кабана — сами напоят и песенку споют… про крокодила Гену.

— Все-таки лучше по-тихому, по-хорошему, — постепенно «отводила» Наталья мужа от Виктора.

Виктор понял это, перестал состязаться с Димаковым в силе, и тот тоже отпустил его руку.

— Ну, спокойной ночи, хозяева! — сказал Виктор и пошел к двери.

— Стой! — окликнул его Димаков.

Виктор не обернулся.

А когда был уже на крыльце, Димаков начал что-то кричать, но уже не понять было, грозит ли он вдогонку гостю или набросился на жену.

— Что это наш егерь там расшумелся? — спросили Виктора, когда он вошел в большую, похожую на казарму комнату к рыбакам.

— Перебрал, — ответил он.

И услышал из разных мест, с разных коек:

— Многовато принимать стал.

— Такая должность: кто ни приедет — старается угостить.

— В общем, кто где работает, там и спивается.

— Ребята, а вы не помните, кто ему сегодня сунул бутылку водки?..

Виктор подошел к Андрюшкиной койке, наклонился и послушал, спит ли он, потом разобрал свою постель и лег. Как в молодые годы, после трудной игры или напряженной тренировки, сделал глубокий вдох, а потом медленный выдох. Но это не освободило его от нервного возбуждения, как освобождало тогда от физического. Он чувствовал, что сейчас между ним и Димаковым произошло что-то серьезное, может быть что-то окончательное. Наступала ясность. Наступала — и не радовала… Уж не ждал ли, не искал ли он здесь другой, доброй ясности?

Глава 29

Он проснулся оттого, что услышал рядом суетливую возню и невнятный шепот. Приоткрыл глаза. Его сосед, сидя на койке, торопливо натягивал тесноватые для него резиновые сапоги и через плечо переговаривался со своим соседом по койке:

— Значит, на одной пойдем?

— Как договорились. Но все, что возьмем, — пополам!

— А если у тебя больше окажется?

— Считай, что тебе повезло…

Было похоже, что эти люди собирались на какое-то тайное дело и потому разговаривают полунамеками, понимая друг друга с полуслова.

Так же поспешно поднимались и одевались остальные постояльцы. Виктор уже понял — они боялись прозевать свою заветную зорьку, понял и позавидовал, пожалел, что сам до сих пор не увлекся рыбной ловлей. Собирался бы сейчас вместе со всеми. Приучил бы и сына. И возвращались бы они домой не только с «полным мешком впечатлений», но и с уловом.

Рыбаки покинули базу быстро и организованно, как десантники, завидевшие перед собой туманный предрассветный берег. А на Виктора вновь накатила мягкая волна дремы, и дощатый деревянный потолок над ним плавно поплыл, потом закачался, как бы возвращая его к поре беспамятного детства, в деревенскую зыбку, которую он только видел однажды, но себя в ней, конечно, не помнил. Куда лучше помнилась ему матросская койка в часы морской качки, да и то уже забывалась. Со временем все пережитое, забывается или отодвигается в дальние, не каждодневной надобности, отделы памяти, где всему устанавливается свой черед и каким-то удивительным образом сохраняется живая связь с продолжающейся повседневной жизнью, чтобы в нужный момент могло выскочить оттуда необходимое воспоминание, напоминание, предостережение. Все там пронумеровано, закодировано и сохраняется до своей поры…

Во второй раз Виктор пробудился уже при солнце, как бы вместе с ним народившись, — свежий, радостный, готовый на добро.

Он сел на койке и начал не спеша одеваться, поглядывая на сына. Но сын так умаялся за вчерашний день, что и не думал просыпаться. А будить его жалко было. Пусть как следует отоспится, пусть ему всего достанется здесь вдоволь.