Нас распределили по взводам и ротам. Командиры — строевые офицеры, среди них немало фронтовиков, попавших к нам после госпиталя. Взводом, где была я, командовал молодой, успевший и повоевать и получить боевое ранение лейтенант Александр Алмазов.
Начались первые, самые трудные — и для нас и для наших командиров — дни. Казалось, никогда не привыкнуть к строгому распорядку дня, к жизни по команде, к тому, что ни шагу нельзя сделать без разрешения, а из расположения части — никуда без увольнительной. Подъем в шесть, быстрый туалет, завтрак. Выходишь в поле засветло, возвращаешься в темноте — мокрая, измученная, голодная. А взводный еще «подбадривает»:
— Ничего, девчата, на войне все то же самое будет, плюс постреливают, минус крыша над головой.
Что такое война, мы знали лишь из книг и кинофильмов, из рассказов старших товарищей и полит-бесед, которые проводились в нашем «клубе» — полукруглой комнате, соединявшей спальни. Родными сестрами для нас были Зоя Космодемьянская и Лиза Чайкина, о которых взволнованно рассказывала на комсомольском собрании Саша Шляхова. Им, бесстрашным партизанкам, было намного труднее во вражеском тылу.
Фронта мы не боялись. Мы готовы были отдать жизнь за Родину, если понадобится, но как же трудно в восемнадцать девичьих лет просто встать до света по команде, выйти на холод, ползти с тяжелой винтовкой в снегу по-пластунски, стрелять в цель, когда замерзшие пальцы не чувствуют спусковой крючок, и шагать, шагать, шагать бесчисленные километры с полной боевой выкладкой, в мокрых валенках со сбившейся в комок портянкой, которая натерла пятку…
Посчастливится — пристроишь валенки у горячей печи, а промокший ватник и портянки — под себя. И ведь не простуживались, не знали ангин и гриппов, даже в весе прибавляли. «Пожизненно остаюсь в армии!» — шутили мы, забираясь по вечерам на свои нары.
Кажется, только-только закрыла глаза, а уже гремит команда дневальных: «Подъе-ом!.. Тревога!.. В ружье!» Первое время некоторые девушки ложились спать, не разуваясь, чтобы не мучиться с портянками (не всем сразу далась эта премудрость — быстро и аккуратно намотать портянки), становились в строй с выпущенной, как платье, нижней рубашкой. Смех и грех!
Бывали ЧП и похуже.
Моя землячка Валя Дуракова как-то на стрельбище потеряла затвор от боевой винтовки. Командир отправил весь взвод обратно: «Пока не найдете, не возвращайтесь!» Больше часа ползали в темноте по снегу. И ведь нашли. То-то радости было! Кстати, от снега шинели сделались как новенькие.
Стали понимать кое-какие истины: один за всех — все за одного! Никогда уже Валя не позволила бы себе небрежность, из-за которой страдал весь взвод.
На фронте я в полной мере осознала смысл многого того, что в школе казалось нам бесполезной муштрой, надоедливой шагистикой, а то и просто командирскими придирками. Даже лейтенанта Алмазова, ставшего вскоре всеобщим любимцем, мы не сразу оценили. Бывало, придет утром, строго, исподлобья глянет, быстро ли взвод строится, скомандует: «Сми-иррна!» Вытянешься в струнку, замрешь, боясь шевельнуться. Улыбался он редко, лишь в конце занятий, да и то если они проходили успешно.
После четырех месяцев учения каждая курсантка с момента команды «подъем» успевала за пять минут одеться, аккуратно заправить постель, умыться и встать в строй. Мы научились строевому шагу: одновременный четкий выброс ноги, мерный взмах рук, молодцевато подняты головы. Винтовки опускали к ноге все вместе, так, что получался слитный щелчок прикладов.
В полной боевой выкладке, весившей 36 килограммов, мы ползли по-пластунски не одну сотню метров. Если командир замечал ошибку, то хочешь не хочешь, а возвращайся на исходный рубеж, ползи снова. Удивительно ли, что все мы ужами ползали на фронте.
Пеший марш перемежали неожиданные броски на 200–300 метров. Подав команду, лейтенант засекал время и, если кто-нибудь не укладывался в норму, заставлял повторять бросок сначала. Бывало, запыхаешься, злая, как черт, но вот открылось «второе дыхание», норма выполнена. А назавтра она уже другая: от занятия к занятию командир уменьшал время на броски.
Весной, когда земля просохла, занимались в поле. Сначала никто не понимал, почему нам стали давать на завтрак селедку. Пресная пища — каши да пюре — приелась, все обрадовались возможности посолонцевать. Но как же мы уставали, маршируя, ползая, бегая на солнце со скаткой шинели через плечо, с винтовкой, гранатами, лопаткой, каской, противогазом, патронами! Пот льет градом, от жажды язык присох к гортани, а пить нельзя, да и нечего. Помню, идем оврагом, по дну бежит ручей, вода чистая, прохладная, а Алмазов не разрешает зачерпнуть даже горсточку, не то что каску. Мы думали, он нарочно мучает нас. Сколько раз на фронте во время тридцатикилометровых пеших маршей я с благодарностью вспоминала уроки взводного.