Выбрать главу

Одиннадцать старцев не сводили глаз с исчезающего корабля. Они в очередной раз взялись за руки и снова дрожали, являя собой одну сплошную цепь ужаса и боли. Не признаваясь друг другу, все они втайне надеялись: вот сейчас, в эту минуту свершится чудо! Но уносимый попутным ветром корабль легко и изящно ускользал прочь на всех парусах. Его силуэт терялся вдали, и вместе с ним в безбрежном море печали исчезала их последняя надежда. Наконец кораблик, маленький, как ласточкино крыло, скрылся из виду, и полные слез глаза стариков уже не различали на горизонте ничего, кроме опустевшей синевы. Все упования оказались напрасными. Светильник, вечно блуждающий, навеки утраченный, снова удалялся на чужбину!

Только теперь, отведя взгляд от моря, старики вспомнили о мальчике, который лежал, плача, на том самом месте, где упавший светильник размозжил ему руку. Они подняли истекающего кровью ребенка и уложили на носилки. Всех мучил стыд, ведь мальчуган по-детски наивно совершил то, на что не осмелился никто из мужчин. Абталион со страхом думал о женщинах. Что он скажет матери и дочери, когда приведет домой искалеченного внука? И только рабби Элиэзер, Чистый-и-Ясный, нашел слова утешения:

— Не браните себя и не браните его. Вспомните Писание, вспомните, что Бог покарал смертью человека, прикоснувшегося к ковчегу, чтобы поддержать его. Ибо Бог не желает, чтобы мы касались святынь плотскими руками. А этого ребенка Господь пощадил и только разбил ему руку. Может быть, в этой боли есть благословение и призвание.

Потом он нежно склонился над стонущим мальчиком:

— Не противься твоей боли, но прими ее в себя. В этой боли тоже есть наследие. Ведь наш народ жив страданием, только в горе мы черпаем творческую силу. С тобой произошло нечто великое, ибо ты коснулся святыни, и повреждена лишь твоя плоть, а не жизнь. Может быть, ты избран этой болью и смысл избрания скрыт в твоей судьбе.

Во взгляде мальчика читалось доверие и сила: мудрый старец похвалил его, и гордость превозмогла жгучую боль. И пока они несли его домой, со сломанной рукою, ни один стон не сорвался больше с его губ.

* * *

С той ночи, когда на Римскую империю напали вандалы, прошло много беспокойных лет, и в одну человеческую жизнь вместилось больше событий, чем обычно происходит за семь поколений. В Риме сменился император, потом еще один и еще один, первого звали Авит, а следующих Майориан и Ливий Север и Антемий. Каждый император либо убивал, либо изгонял предыдущего, снова германские племена захватывали и грабили город, снова — на протяжении одного-единственного поколения — избирали и свергали других императоров, и последними из них римлянами были Глицерий и Юлий Непот и Ромул Августул, но их сменили суровые северные воины Одоакр и Теодорих, государи готов. Готские короли считали, что их империя, закаленная дисциплиной и опоясанная железом, переживет века, а она разложилась и погибла в течение все того же одного поколения. Между тем на севере кочевали и воевали другие племена и народы, и по ту сторону моря возвысился другой Рим — Византия. С той ночи, когда из Porta Portuensis была увезена менора, тысячелетний город на Тибре не знал больше ни мира, ни покоя.

Все одиннадцать старцев, провожавшие светильник в то последнее странствие, давно скончались; уже умерли и были погребены их дети и состарились внуки, но все еще был жив Вениамин, внук Абталиона, свидетель той вандальской ночи. Мальчик превратился в юношу, юноша стал мужчиной, мужчина седым стариком. Семеро его сыновей успели умереть, а дети его детей были перебиты во времена Теодориха, когда чернь сожгла синагогу. Однако он, со своей размозженной рукой все еще жил. Он устоял, как мощное дерево в лесу, одиноко возвышающееся среди бурелома. Древний старец многое испытал на своем веку, видел смерть цезарей и гибель империй; и только его самого, Вениамина, смерть почтительно обходила стороной, имя его славилось среди евреев и считалось почти святым. Из-за искалеченной руки они называли его Марнефеш, то есть человек, которого Бог подверг суровому испытанию. Они почитали его как последнего и единственного свидетеля, который сподобился собственными глазами увидеть светильник Моисея, светильник из храма Соломона, ту самую менору, лишенную своего света и похороненную во тьме сокровищницы вандалов. Когда в Рим прибывали купцы из Ливорно, Генуи и Салерно, из Майнца и Трира и левантийских стран, они первым делом шли к его дому, чтобы воочию увидеть человека, который воочию видел святыню Моисея и Соломона. Они почтительно кланялись старцу, и с трепетом глядели на сломанное плечо, и ощупывали пальцами ладонь, которая некогда прикоснулась к светильнику. И хотя они знали во всех подробностях, что случилось в ту ночь с Вениамином Марнефешем — ибо в те времена слухи распространялись так же быстро, как в наше время — письмена, — они всегда просили его снова поведать им о проводах меноры. И старец с неизменным терпением каждый раз описывал похищение светильника. И когда он вспоминал о предсказании рабби Элиэзера, Чистого-и-Ясного, чей прах давно покоился в могиле, борода его излучала дивный блеск. Он заклинал их не отчаиваться, ибо странствие священной реликвии еще не завершено; светильник вернется в Иерусалим, и тогда закончится их собственная отверженность, и народ вновь соберется вокруг своего спасенного символа. Так что все они находили у него утешение и вплетали его имя в свою молитву: да пребудет он еще долго со своим народом, ибо он утешитель, свидетель, последний, кто видел святыню храма.