Впереди взвился судорожный вздох, и я понял, что у нас есть зрители. Мы теперь были не на поле сражения, а на небольшом выгоне, где собрались солдаты. На них были мундиры британской армии и медвежьи шапки гвардейцев Колдстрим, а лица были пепельные. Они находились здесь по приказу, это было ясно, вынужденные наблюдать, как крайний бедолага содрогался в последних муках, как открылся его рот, как выдавился сквозь зубы кончик языка, искусанного и кровавого, и как судорожно двигалась у него челюсть в бесплодной попытке глотнуть воздух.
Он продолжал дергаться и извиваться, и тело его сотрясало виселицу, тянувшуюся вдоль всего помоста над нашими головами. Я глянул наверх и увидел место, где к перекладине привязана моя петля, глянул вниз, на деревянный табурет, на котором я стоял, и увидел свои ноги в чулках.
Стало тихо. Слышны были только звуки умирающего висельника и скрип эшафота.
— Вот что случается с ворами! — хрипло крикнул палач, указывая на повешенного, а потом двинулся вдоль помоста к следующему, взывая к оцепеневшей толпе: — Вы встретитесь с создателем на конце веревки, по приказу подполковника Брэддока.
— Я знаю Брэддока, — крикнул я вдруг. — Где он? Приведите его!
— Заткнись, ты! — заорал палач, тыча в меня пальцем, а его помощник, который плеснул мне в лицо водой, подошел ко мне справа и снова ударил меня, только на этот раз не для того, чтобы привести в чувство, а чтобы заставить замолчать.
Я рычал и боролся с веревкой, связывавшей мне руки, но не слишком энергично — не хватало еще потерять равновесие и свалиться с табурета, на котором я так опасно помещался.
— Меня зовут Хэйтем Кенуэй, — крикнул я, и веревка впилась мне в шею.
— Я сказал: заткни свою пасть! — снова проревел палач, и снова его помощник ударил меня, да так сильно, что едва не опрокинул меня с табурета.
Тут впервые я глянул на солдата, подвешенного прямо рядом со мной, и узнал его.
Это был Остроухий. На его бедре была повязка, черная от крови. Он медленно, с кривой улыбкой, полуприкрыв глаза, смерил меня хмурым взглядом.
Палач подошел ко второму человеку в ряду.
— Этот человек — дезертир, — прохрипел он. — Он бросил своих товарищей в смертельной опасности. Таких же солдат, как вы. Он бросил в смертельной опасности вас. Скажите, какого наказания он заслуживает?
Без особого энтузиазма солдаты ответили:
— Повесить его.
— Как скажете, — ухмыльнулся палач, отступил назад и, упершись ногой приговоренному в ягодицу, толкнул его, наслаждаясь отвращением зрителей.
Я стряхнул с головы боль, вызванную ударом помощника палача, и продолжал напрягать руки, потому что палач подошел к следующему, задал толпе тот же вопрос, получил тот же глухой, покорный ответ и столкнул беднягу в небытие. Помост колыхался и вздрагивал, потому что трое солдат извивались на концах веревок. У меня над головой скрипела и стонала перекладина, и глянув наверх, я заметил, как сходятся и расходятся брусья.
Палач подошел к Остроухому.
— Этот человек. этот человек немного погостилв Шварцвальде и думал, что его отсутствия не заметят, но он ошибся. Скажите, какого наказания он заслуживает?
— Повесить его, — пробормотала толпа.
— Думаете, он должен умереть? — воскликнул палач.
— Да, — ответила толпа. Но я видел, как некоторые незаметно качнули головами «нет», хотя были и другие, отхлебнувшие из кожаных фляжек, которые, казалось, радовались всей этой истории, как будто их подкупили элем. Действительно, чем вызвано очевидное оцепенение Остроухого? Он продолжал улыбаться даже тогда, когда палач встал у него за спиной и уперся ногой ему в ягодицу.
— Пора подвесить дезертира! — крикнул он и совершил толчок, хотя в это время я орал: «Нет!» и бился в путах, отчаянно пытаясь вырваться.
— Нет! Нельзя его убивать! Где Брэддок? Где подполковник Брэддок?
Передо мной снова появился помощник и раздвинул в ухмылке жесткую бороду, как будто у него зубы не умещались во рту.
— Ты что, не слышал, что тебе сказали? Тебе сказали: заткни свою пасть!
И он сжал кулак, чтобы снова меня ударить. Но желаемого он не достиг. Ноги мои взметнулись, отбросив табурет в сторону, и в следующий миг захватили шею помощника, лодыжки скрестились — замок сжался.
Он завопил. Я сдавил сильнее. Его крик захлебнулся, лицо стало пунцовым, а руками он вцепился в мои икры, пытаясь разнять их хватку. Я дергался из стороны в сторону и тряс его, как собака добычу, почти лишая его опоры, и в то же время напрягал бедра, чтобы мой вес не давил на петлю. А рядом со мной, в своей петле, дергался Остроухий. Его язык вылез наружу, а молочные глаза выпучились, как будто хотели выпрыгнуть из черепа.