Выбрать главу

Мучитель ухмыльнулся.

— Не обольщайся, некромант. Мне просто лень. Лень таскать воду, лень чистить жаровню, замывать кровь. Ты спрашивал вчера, чего я хочу. Так вот: я хочу покоя.

— И мучаешь людей для этого?

— Что ты знаешь о мучениях… Я мог бы сделать так, чтобы ты умолял о смерти, а ты лежишь и философствуешь. После настоящих испытаний люди напоминают мертвецов, смирных и тихих. Вроде тех, что лежат в земле там, куда такие, как ты, еще не добрались.

— Я не поднимал мертвецов.

— Да, я это уже слышал, — кивнул мучитель. — Только я не отец дознаватель, передо мной тебе ни к чему притворяться агнцем.

— Но это правда! — вскинулся человек. — Мертвецы на Дубовом кладбище встают сами. От них нет вреда, они ходят кругами и плачут у своих надгробий, только и всего. Перепутанные крестьяне давно не селятся в тех местах… А я просто хотел понять, отчего это происходит.

Мучитель устало прикрыл единственный глаз.

— Зачем ты врешь? — спросил он, помолчав. — Я знаю это кладбище. Там всегда было тихо.

— Ты давно там не был, наверное, — мягко возразил человек. — Последние десять лет раз в году мертвые встают. И нет ничего страннее и жутче их заунывного плача. Это случается каждую весну, не дольше, чем на месяц, а потом они исчезают вновь. Как раз сейчас идет вторая неделя. Я хорошо изучил историю тех мест.

— И почему же они встают? — голос мучителя был равнодушен и холоден.

— У меня есть только версия, — с сожалением ответил человек. — Точно могу сказать лишь, что все мертвые там страшно тоскуют. Аль-Фулани Безумный пишет, что такое случается, если сыновья бросают могилы отцов. Неподалеку действительно была когда-то деревня. Я нашел развалины. Странно — все источники утверждают, что ее сожгли как раз лет десять назад, но пепелище выглядит свежим, будто вчерашнее… Запах гари до сих пор висит в воздухе. А потом меня схватили монахи.

На этот раз мучитель замолчал надолго. Он сидел неподвижно, разглядывая танцующие на стене блики свечи, а человек на столе чувствовал, как тяжелеют веки и боль утекает прочь, уступая место густой, без снов, тьме…

Когда он заснул, в допросной негромко и размеренно защелкали бусины.

* * *

Дверь заскрипела, и ком тряпья на лавке испуганно съежился. Пришелец немного постоял на пороге, потом тяжело вдвинулся внутрь. Явственно раздался короткий негромкий стук.

— Не трясись, книгочей, — сказал мучитель. — Сегодня отец дознаватель не придет. Монахи говорят — съел несвежей чечевицы.

Он неловко пересек камеру и принялся собирать уже разложенные инструменты. С лавки не доносилось ни звука. Только когда опустилась тяжелая крышка сундука и проскрежетал замок, человек подал голос.

— Завтра я признаю все, что он скажет.

Мучитель замер. Потом медленно выпрямился и произнес, не оборачиваясь:

— Что ж. Это должно было случиться.

— Ждать хуже всего, — так же мертво донеслось в ответ.

Трижды скрипнул костыль, и мучитель опустился на лавку рядом с лежащим. Порылся за пазухой. Гулко плеснулась жидкость, потом раздался звук вынутой пробки.

— Держи.

Человек пошевелил ноздрями и неловко уцепил скрюченными пальцами жесткий кожаный бок. Он пил жадно, обливая спутанную бороду, останавливаясь время от времени — подышать. Наконец мучитель отобрал флягу и тоже сделал несколько долгих глотков.

— Я был солдатом, — проговорил он негромко, водворяя пробку на место. — Восемь лет ходил с копьем. Случалось допрашивать пленных… Получалось неплохо, сам Герцог хвалил. А однажды в бою мне размозжили колено и выбили глаз. В строй я больше не годился. Лучше бы я умер тогда. Меня бросили в монастыре, а армия ушла дальше. Монахи пытались заставить меня принять постриг — даже калечный солдат остается полезным человеком, — но сначала я был слишком слаб, а когда оклемался, в монастырь занесло одного святого отца. Это был необычный святой отец: с мечом на поясе, со злыми внимательными глазами. Что-то он разглядел во мне, задал нужным людям нужные вопросы… Так я оказался здесь.

Он перевел взгляд на лицо собеседника. Тот жадно смотрел на него, подавшись вперед.

— А еще раньше? Что у тебя было?

— Что было?… Пожалуй, ничего особенного. Я родился в деревеньке далеко отсюда, пара недель пешего ходу. Когда Железный Герцог решил воевать с баронами, ее сожгли. Походя, для развлечения. Кто успел, разбежались по лесам — подались в разбойники, наверное. Остальных, не таких шустрых, схватили люди Герцога и предложили нехитрый выбор между крепкой веревкой и ржавой кольчугой. А нам очень хотелось жить.

— Тебе некуда возвращаться, — медленно произнес человек. — Вот почему ты сидишь здесь, да?

— Может быть. Я не задумывался об этом, пока не появился ты.

— И… что же теперь?

Мучитель слепо глядел перед собой.

— Наверное, ничего. Похоже, ты так хотел понять, что и меня заставил это сделать. Считай эту беседу моим последним подарком.

Они допили вино в тишине, передавая флягу.

— Спасибо, — сказал человек. — Теперь мне будет легче. Кстати, сегодня ты ни разу не назвал меня некромантом. Почему?

— Потому что я тебе верю, — ответил мучитель угрюмо.

* * *

Над площадью висел протяжный гул. Вроде бы негромкий, но удивительно всепроникающий, сотканный приглушенным гомоном тысяч голосов, шарканьем тысяч ног, покашливанием, сипением, звуками плевков и отрыжки, взвизгами придавленных…

Посередине на громадном каменном столе уже громоздились вязанки хвороста и грозил небу высокий железный столб, покрытый следами застарелой копоти. Мучитель пристально следил, как от ворот обители ведут спотыкающуюся фигуру в драной рубахе, бывшей некогда белой. Ветер раздувал лоскуты подола и рукавов, так что казалось — ведомого сейчас развеет, будто груду сухого песка.

Наверное, так было бы лучше.

Монахи подвели обладателя рубахи к столбу, прислонили к нему спиной, отошли, почтительно склонив головы.

И сейчас же зазвучал гнусавый голос, заставивший притихнуть толпу. Отец дознаватель по традиции лично возглашал обличение.

Мучитель медленно подошел к столбу, держа в руке смотанную цепь, и остановился прямо напротив.

— Это должен быть не я, — сказал он одними губами, но человек услышал и поднял голову.

— А я думал, мы больше не увидимся, — сказал он так же тихо. Он был страшно бледен, синюшные губы выделялись резким пятном.

— Не ты один, — кивнул мучитель, накидывая цепь ему на шею и пропуская концы под мышками. — Но я кое-что тебе задолжал, так что пришлось извернуться.

— О чем ты говоришь? — удивился человек.

Мучитель, не отвечая, затянул цепь и соединил ее концы болтом по ту сторону столба. Потом двинулся вокруг, проверяя, нет ли слабины. Что-то не понравилось ему на груди у жертвы, и он шагнул вплотную. В тот же момент комок смолы, перемешанной с сухими травами и мелким белесым порошком, перекочевал из его пальцев в рот казнимому.

— Глотай, — буркнул мучитель себе под нос, дергая перекрученные звенья, чтобы они легли ровнее. — Да не вздумай жевать — перекосит от горечи, и выдашь нас.

Он почувствовал руками странную и неуместную дрожь — казнимый беззвучно смеялся, слабо кривя уголки губ.

— Что смешного?! — прошипел мучитель.

— Я поймал тебя на лжи, — объяснил человек. — Все-таки ты знаешь, что такое милосердие.

Мучитель замер и медленно поднял голову. Его единственный зрачок хищно сузился.

— Если б я мог, то вывел бы тебя из города, — сиплым, дрожащим от ненависти шепотом выдавил он. — Но я не могу. Поэтому я дал тебе это средство. А ты…

— Хватит болтать, — оборвал его человек. — Сейчас ты сам нас раскроешь. Я, кажется, уже теряю сознание. Не жалей обо мне, не надо. Лучше сделай то, что задумал, потому что…

— Откуда ты… — изумленно перебил его мучитель, но глаза человека страшно закатились и он уронил голову на грудь. Отвечать было некому.