Резко дернув на ноги, отчего у меня все поплыло перед глазами, той же вязкой штукой скрепили руки за спиной и толкнули в спину. Не удержавших на все еще подрагивающих от пережитой боли ногах, я упала вперед, больно ударившись скулой и в очередной раз задохнувшись. С тихим стоном, извиваясь, я попыталась кое-как перевернуться, но из-за рук, скованных за спиной, сделать это не удалось. Но голову повернула и увидела Рената, лежащего неподалеку в том же состоянии, что и я. Глаза его были круглыми от ужаса, мне казалось, что если бы не этот масконамордник, он бы кричал.
Мне тоже было жутко. Знания об изучении пленных не давали расслабиться ни на миг. Но что мы могли им противопоставить? Сейчас мы были беззащитны, в их абсолютной власти!
Нас подхватили в когтистые лапы и быстро куда-то потащили. Лично я висела вниз головой, поэтому кроме этой серо-голубоватой слизи под собой и мелькавших ножек тащившего меня верпана рассмотреть ничего не смогла. Остановившись, верпан не глядя швырнул меня в какую-то мутную нору, где я, неловко приземлившись и прокатившись кубарем, уделавшись в этой вездесущей слизи, ударилась о стену. Руку тут же пронзила вспышка боли — кажется, я сломала палец. Рядом так же приземлился Ренат.
Не представляю, сколько мы там пролежали, не имея возможности как-то изменить положение тела или разговаривать. Все, что нам оставалось, — это смотреть друг на друга. Я смотрела и думала, что всего лишь несколько часов назад для меня было первоочередной проблемой отделаться от этого парня. А что теперь? Да уж, все познается в сравнении…
Было жутко, до ноющей боли в груди жалко Павла. Я думала о его семье, его сыновьях, которые никогда больше не увидят отца и даже не узнают, как и где он погиб. Да и вообще, все наши, вся команда… Вот так: раз — миг и все — никого больше нет. И не будем ли мы уже скоро мечтать об их участи и завидовать их легкой смерти? Ведь все познается в сравнении, а кто сказал, что сейчас наши самые тяжелые испытания?
Было больно. Ныла рука, все тело ощущалось избитым неповоротливым комом с оголенными нервами, дышать было трудно: грудная клетка с трудом справлялась с задачей, будучи плотно прижатой к полу. И эта отвратительная слизь кругом, влажность, уже пропитавшая одежду и неприятно холодившая тело, безумно раздражала. Из глаз медленными ручейками текли слезы. Сегодня я не поговорю с подругами, не узнаю маминых наставлений и советов брата, не услышу забавных препираний племянников. А о том, что они подумают, не сумев выйти на связь со мной, тем более, когда обнаружат информацию об уничтожении «Линнеи», думать не хотелось. Сегодня я умерла для своей семьи, друзей, для всего мира… Никто же не знает, что мы попали в плен, и никогда не узнает…
Ренат привлек мое внимание какими-то нервными подергиваниями. Переведя на него взгляд, поняла, что он пытается что-то сказать мне глазами. Это выглядело бы нелепо и даже смешно, если бы не ситуация, в которой мы находились. Он прикрывал глаза на некоторое время, потом открывал их и с умоляющим выражением смотрел на меня. И как понять, чего ему надо? Тут он повернул голову набок и стал щеками изображать крепко спящего человека, дополняя этими действиями свои моргания. Хочет, чтобы я поспала, пока можно, догадалась я и, согласно моргнув, прикрыла глаза. Но как спать в такой ситуации, в таком положении?
Мои намерения, в любом случае, не смогли бы осуществиться: за нами пришли. И опять грубый рывок — и нас поволокли куда-то. Мелькнула наивная мысль о том, принято ли у них кормить пленных? О чем я, вообще, думаю? Как бы не оказалось, что у них этих пленных принято есть!
На сей раз меня никто не бросил, а как-то даже немного осторожно поместили в бесформенную тягучую капсулу, которая, обхватив мое тело сзади и по бокам, тоже застыла, превратившись в прочные, намертво фиксирующие меня рамки. Как только эта основа затвердела, меня перевернули — в итоге я оказалась в привычном вертикальном положении, но абсолютно лишенная подвижности. Посмотрев вперед, в испуге задохнулась — там Рената готовили к исследованиям или пыткам, в нашем понимании. Его прикрепили к своеобразной столешнице, лишив возможности сопротивляться. Мне были отчетливо видны его огромные, обезумевшие глаза: он тоже понимал, что сейчас ему предстоит умереть в страшных муках.
Последующие часы, уверена, навсегда останутся самыми жуткими в моей жизни. То, что эти монстры делали с живым человеком; то, как медленно и жестоко убивали его по частям, регистрируя для себя каждую его конвульсию, каждый лопнувший нерв, каждый вырванный сосуд… Я была бы рада умереть прямо там в этот же момент, только бы не видеть этого кошмара. В жуткой тишине этого места, когда от агонизирующих, но беззвучных криков этого уже не разумного, но еще живого мужчины лопались его глазные яблоки, я сама страстно желала только одного — умереть раньше него! Потому что наблюдать за этим, вынести это зрелище и сохранить разум — было невозможно, непосильно для меня. Чудовища! Абсолютные монстры, относящиеся к нам хуже, чем к лабораторным животным!!!