— А на кой черт мне сдалась эта дамба. Я не знаю даже, останусь ли здесь до завтра, а погибать неохота. Думаю, и тебе тоже.
— Гляди, какой философ нашелся!
— Что ты прицепился ко мне с этим философом? Я только сказал, что можно сделать. Не хотите — не взрывайте.
— И не взорвем. Поднимем, как положено, заслонку, и все. — Родак не успел и слова вставить, как немолодой уже Тридульский с резвостью и ловкостью, о которой сержант даже не подозревал, подбежал к дамбе и не спеша перешел на другую сторону. Осмотрел подъемный механизм и, как ни в чем не бывало, вернулся к своим. — Поржавел весь механизм, но попробовать стоит. Может, и поднимется.
Они провозились со шлюзом чуть ли не до самого вечера. Прикидывали так и сяк, смазывали, стучали, разбирали и собирали подъемные рычаги, сменили толстые цепи. Пытались привести механизм в действие, ругались на чем свет стоит. Ничего не выходило. Курили. Пробовали еще и еще раз. Пока наконец не раздался скрежет, что-то заскрипело и по-шло! Широкий, сильный поток воды с грохотом ринулся в бетонное русло канала. Вода с затопленных участков поля исчезала на глазах. На том месте, где минуту назад стояла еще вода, появились бледно-зеленые, молодые всходы озимых. Усталые, перемазанные, но явно довольные результатами солдаты усаживались где попало, закуривали, болтали, шутили:
— …Смотрю, а Тридульский чешет по дамбе, как циркач. Признайся, струхнул, а?
— Понимаешь, боялся свалиться в воду, мало того, что она мокрая и холодная, так я еще плаваю как топор. На, сапер, закури. А ты, оказывается, парень ничего, ушлый, только от войны надо понемногу отвыкать. Тебе бы только взрывать и взрывать. Хватит, постреляли.
— Не беда, на пасху настреляюсь из петард.
— А как спокойно вокруг, а?
— А тихо-то как! Ночью от этой тишины спать не могу. Не то что в Берлине, где собственного голоса не слышал.
— А мне самолетов не хватает. Ну и выли, как черти. Я всегда их боялся.
— Смотрите, сколько на полях всякого железа. И все это придется убирать.
— А земля, как погляжу, здесь неплохая.
— Холоднее, чем у нас. Середина мая, а хлеба только взошли.
— А ты откуда родом?
— Из Люблинского. Там у нас сейчас наверняка все уже взошло, да еще как!
— А много у тебя земли?
— Четыре морга[4]. Два по реформе добавили. У нас поля узкие, не такие широкие, как здесь. Даже в поместьях таких не было.
— Интересно, приедут сюда люди? Разделят эту землю или как?
— Наверняка, колхозы создадут.
— Ты, наверное, первым вступишь, да?
— А мне какое до этого дело, я городской. На завод пойду.
— «Ну какое ему дело, когда Лодзь ему мила». А ты, сапер, что делал на гражданке?
— Когда я шел по улице, люди хватались за пуговицы.
— Трубочист? Вот это да!..
— Поэтому, наверное, тебе так и везет с минами.
— Интересно, когда нас распустят по домам?
— А мне не к спеху. Мне ехать некуда.
— А ты откуда?
— Из Подолии. А мои старики еще за Уралом…
— Вези их сюда. Смотри, сколько здесь земли.
— Да уж климат больно здесь холодный, не по мне.
— А немец сюда, случайно, не вернется?
— А ты здесь зачем? Истории тебя, что ли, не учили?
— История историей…
— А эта швабка ничего себе здесь жила, верно?
— Девчата рассказывают, что эта баронесса была настоящая ведьма. Из-за нее одна из наших помешалась.
— Седая такая, красивая. Ребята говорят, что ее голой во дворце поймали.
— Вот, наверное, обрадовались.
— Ты женат, Зелек?
— Конечно.
— А дети есть?
— Пацан.
— Простоквашки бы сейчас хорошо отведать.
— И с бабой на сене переспать.
— Ржаного хлеба с маслом.
— А жаворонки здесь такие же, как и у нас.
— Закуришь, старший сержант?
— Сапер, ты лучше меня угости. Наш командир как барышня — не пьет, не курит.
— Как ты думаешь, старший сержант, когда нас демобилизуют? Самое время по домам…
По домам… Надо его сначала иметь, этот дом. Родак не любил таких разговоров. Попросту боялся их. Поэтому буркнул в ответ что-то не очень любезное, объявил сбор и повел взвод во дворец. К вечеру пошел к морю. Грустно, неспокойно было на душе, хотелось побыть одному. Да и море он еще не разглядел как следует, не попробовал морской воды. Все времени не было.
Обрывистый, изрезанный берег. Карликовые, пригнутые сильными ветрами сосенки. Чистый сыпучий песок на просторном пляже. Море!