– Я понял тебя, – заерзал Житомирский.
– Вы из тех, кто берет взятки, а отойдя на два шага, тут же с воодушевлением кричит о честности и порядочности или вовсе загибает пальцы за патриотизм.
Евгений чувствовал легкость во всем: когда говорил, когда смотрел в глаза своим палачам, даже страх перед предстоящей казнью отступил, ушел в никуда. Что это? Ощущение полной свободы?! А таким свободным он никогда себя не ощущал. Но истинна ли свобода как предвестник смерти? Ответ на этот вопрос Евгений не искал, как и не искал путей разрешения конфликта, и тем более – не просчитывал варианты к спасительному бегству. Он смирился.
– Говори, говори, – злорадно приговаривал Житомирский, отвечая на обвинения своего подчиненного, – говори, тебе можно, перед смертью все можно, хе-хе… тебе все можно!
– Говорят, что перед смертью вся жизнь человека пролетает перед глазами.
– Да, это верно, хе-хе, – ответил ему его патрон.
– Но мне интересно, что у вас, Александр Федорович, пробежало перед глазами, когда вы увидели меня в компании ваших соучастников? – Евгений выпрямился.
– Ничего, мне еще далеко до смерти, – Александр Федорович злорадно заулыбался.
– Лукавите, Александр Федорович…
– И что же я, по-твоему, должен был увидеть?
– Жил-был на свете один полковник, все его считали слишком честным, так как на закате своей карьеры он многим отказывал в услугах, говорил, что «не может поступиться моралью». Хотя мало кто знал, что еще лет пять-десять тому назад он играл роль типичного «решалы», – за определенную мзду решал вопросы тем, кто попал в жернова правосудия. Но все же сгубила полковника жадность, и напоследок он купился на крупную взятку. Его взяли с поличным коллеги из отдела собственной безопасности. И знаете, что пробежало перед его глазами в момент задержания?
Житомирский промолчал, но Станиславский, слушавший с немалым интересом – он подзабыл о казни и не торопил Фаю, пришедшую за Евгением – спросил:
– И что же?
– Все эпизоды, когда с упорством крохобора полковник выжимал последнее с людей. Он испугался, что не только последний его аморальный поступок, но и все предыдущие эпизоды станут достоянием гласности. Этот страх и служил ему на какое-то время иммунитетом от последних искушений подзаработать.
– Ловко и тонко вы, Евгений Андреевич, рассказали о нашем друге – Александре Федоровиче.
– Попал в точку, – воскликнул Воинов.
У всех на лицах, кроме Фаи – в силу личностных обстоятельств она не понимала о чем идет речь – образовалась улыбка.
– Всем смешно! – полковник не мог оставить без внимания реакцию окружающих, он не любил шутить, а тем более – быть объектом насмешек. – Но скажи мне, Евгений, мне очень любопытно, что пробежало перед глазами твоей возлюбленной, когда ты ее застукал лично за фактом измены?
– Браво, мой друг, и вам не чужд дух импровизации, – Станиславский слегка похлопал в ладоши, окатив Житомирского оценивающим взглядом.
– То же, что и у вас – все сцены измен, морального надругательства над собственным достоинством.
– Нами движет не собственная совесть, а совесть окружающих нас людей, – вставил Воинов. Он посмотрел в глаза Евгения в надежде прочитать страх. Но взгляд бывшего следователя был непоколебим.
– Я думаю, что между нами все без обид? – спросил Воинов.
– Без обид? – Евгений возмутился.
– Вы получили заказчика, как мы и договаривались.
– Жанну?! – засмеялся Евгений. – Ты меня развел!
– А что вы хотели, мы же оппоненты.
– Да, поэтому, если я выберусь живым, то первым делом засажу тебя! – вскричал Евгений.
– Главная причина ваших неудач то, что вами изначально двигали личные мотивы, – резюмировал Воинов, – но у меня не было другого выхода. Или Игорь, или вы.
– Этот бред мне больше не хочется слушать, – Евгений медленно поднял левую руку, свободную от наручников, сигнализируя Фае, что пора делать анестезию.
Фая, оглядываясь то на Воинова, то на Станиславского, словно ожидая, что кто-то из них одернет ее от указаний пленника, неуверенным шагом подошла к Евгению. Но первым к ней обратился Житомирский: