Около моста седоки отпустили извозчика. Дождь лил, не переставая. Висячий фонарь качался над железными перилами моста. Вздувшаяся река бесшумно катилась внизу. Кругом не было ни души, городовой сидел в своей полосатой будке.
Все трое взошли на мост. Задыхаясь от усилий, Василий и Николай тащили тяжелый труп. Он плотно обнимал их за шею мокрыми рукавами. Они подошли к перилам.
Вода бежала внизу, быстрая и черная, разбиваясь о быки. Казалось, трое людей пристально смотрят сверху в эту воду. Но вот один из смотрящих наклонился, с него свалилась шляпа, он перегнулся совсем и, кружась, полетел в далекую бездну…
– Так, – сказал Николай, вытирая свое бледное лицо. – С этим покончено. Он не всплывет… панцирь потопит его. Но что будет теперь с ребенком и Вачнадзе?..
И, не смотря вниз, они быстро зашагали назад – навстречу дождю и ветру.
На этом, собственно говоря, кончается повесть о старом доме.
– Как? – скажет разочарованный читатель. – Но это еще не конец!.. Хорошо, Филькин умер. Его бросили в реку. Туда ему и дорога!.. Но другие?.. Что сталось с подпольщиками, нашими друзьями?.. Освободили ли Вачнадзе? Продолжала ли работать типография?.. Не раскрыла ли ее снова охранка?.. Филькин умер, но ведь остался жить Архимедов!.. И, наконец, разве не поразило всех исчезновение знаменитого русского сыщика?..
Ответим на эти вопросы по порядку.
Вачнадзе освободили очень скоро. Филькин просил задержать его до утра. Утром Филькин не явился, ребенок кричал, в полиции сообразили, что незачем зря задерживать невинного человека. Кроме того, двое замолвили словечко за Вачнадзе – городовой, чтобы получить очередную благодарность, и молодой жандарм, чтобы отомстить за своего друга Архимедова.
У Вачнадзе был второй ключ от двери. Он явился домой к как будто бы запертой лавке. Взволнованный дворник встретил его. Он клялся и божился, что ночью из лавки слышались выстрелы и был виден слабый свет. Но Вачнадзе сделал удивленное лицо и спросил только, видел ли он, что лавка осталась пустая, и один из ушедших запер ее на ключ? А потом он поблагодарил дворника за беспокойство, и, пряча деньги в карман, тот перестал задавать бесполезные вопросы.
Типография продолжала существовать. Она выпустила и распространила еще не одну тысячу листовок. Василий перешел на другую работу, вместо него прислали нового подпольщика. Николай, Ольга и Вачнадзе продолжали работать в типографии.
А Архимедов? А отношение к пропаже Филькина?
На этом лучше всего даст ответ разговор, происходивший в «Отделе Наружного Наблюдения» месяца через два после описанных событий.
Этот разговор вели трое: почтенный господин в золотых очках и с тростью с костяным набалдашником, оборванец с фуражкой, сдвинутой набекрень, и юноша с бородавкой, одетый в студенческое пальто. Этот юноша теперь уже не молчал, как раньше. Он не был новичком и философствовал, как старый филер.
– Да-с… странные дела происходят на белом свете!.. – печально сказал господин в золотых очках. – Вот был Ферапонт Иванович – и нет его… Сгинул, растворился, выражаясь высоким словом. И хоть бы какой след!.. А?..
– Не без того, что эсэры его убрали!.. – глубокомысленно сказал юноша с бородавкой. – Давно они на него зубы точили. Я знаю… Членов боевой организации кто арестовывал? Вот и доарестовался! Эх!..
Все трое сосредоточенно помолчали.
– Есть слушок, – сказал, понижая голос, оборванец, – что Ферапонт Иванович совсем не погиб… Только не мог он неудачу с этой лавкой перенести. Опять же дочери его заели… И ушел он, говорят, в чернецы и живет во лесах, питаясь, так сказать, акридами и диким медом…
– Да, это вам не Архимедов!.. – злобно подхватил господин в золотых очках. – Вот ведь негодяй, крутился-крутился, мозолил глаза, потом выбрал время и перешел комиссионером в частную контору. Какие деньжищи зашибает!..
Все трое помолчали опять.
– А жаль, – печально заговорил снова оборванец. – Архимедов да Ферапонт Иванович очень бы сейчас пригодились!.. Народ бунтуется, бомбы так и летяг. Горячие времена наступают для нас, господа!..
И он был прав. Приближался 1905 год с его героическим рабочим движением и уличными баррикадными боями.
И, предчувствуя эти бои, выковывая сознательность масс, стучала в подвале старого дома черная типографская машина, работала кучка упорных людей, отдающих партии и рабочему классу лучшее, что они имели: свободу, здоровье, жизнь.
– Господин ротмистр!
Низенький господин с военной выправкой, в рыжем непромокаемом пальто, неподвижно стоял на шумном, залитом огнями тротуаре берлинской улицы.