Готический собор выстроен так, чтобы входящего в него ошеломляла собственная слабость.
И молятся там на коленях, не на земле, а на узкой скамеечке, так что центры природной магии раскоординируются. Неудачная и негармоничная поза, в которой и вправду только и остается, что вздыхать да пытаться вырваться из своих несчастий: «Kyrie Eleison», «Kyrie Eleison», «Господи, помилуй!».
Индийские религии,[5] наоборот, выделяют не слабость человека, а его силу. Молитва и медитация — это упражнение духовной силы. Рядом с Кали помещают таблицу с наглядным изображением поз для молитвы. Тот, кто хорошо молится, обрушивает камни, наполняет благоуханием воды. Он захватывает Бога. Молитва — это похищение. Нужна правильная тактика.
В храмах (даже в тех, что снаружи выглядят самыми большими) внутри все маленькое, совсем маленькое, чтобы человек ощущал свою силу. Они предпочтут сделать двадцать ниш, а не один большой алтарь. Индус должен ощущать свою силу.
Потом он произносит «Ом». Безмятежность и могущество. Волшебство и средоточие всего самого волшебного. Надо слышать, как они поют «Ом» в ведических гимнах, Упанишадах или в Тантре великого освобождения.
Радость мастерства, владения ситуацией, уверенного вторжения в область божественного. У одного из них, я помню, заметил что-то вроде алчности, ожесточения духа — он победно плевал в лицо злу и побежденным демонам. Другие же пребывали в полном блаженстве, скромненьком, но устоявшемся, — в окончательном блаженстве, из которого их уже никому не вывести.
Слияние индивидуального сознания с Богом. Не нужно думать, что поиски такого слияния — редкость. Множество индусов только ими и заняты. В этом нет ничего сверхъестественного. Другой вопрос, многим ли удается достичь этой цели.
К шести часам вечера на закате вы слышите — и это в любой деревне — вы слышите громкое завывание морских раковин. Это знак: люди молятся (у каждого, кроме последних парий, есть своя пагода — из камня, из дерева или из крытого листьями бамбука). Они молятся и вскоре уже катаются по земле, одержимые богиней Кали или каким-то другим божеством. Это благонамеренные верующие, которых обучили той или иной практике и которые, как и большинство приверженцев любой религии, достигнув определенного уровня, ходят вокруг да около и никогда не поднимутся выше.
С этими благонамеренными никогда не знаешь, смеяться или плакать. Один из них, которого я видел за молитвой (хотя большинство из них категорически отказывается молиться в присутствии европейцев), сказал мне: «Сегодня я достучался только до маленькой частички Бога».
Но даже в самых высших своих проявлениях религиозный экстаз индуса не стоит смешивать с путями христианских мистиков. Святая Анжела из Фолиньо,{37} святой Франциск Ассизский, святая Людвина из Схидама{38} шли путем страданий, Рейсбрук Удивительный, святой Иосиф из Купертино{39} — через пугающее смирение, и только когда они обратились в ничто и обнажили себя до предела, на них накатила Благодать.
* * *Нет ничего грустнее упущенных возможностей. В религиозных индусах крайне редко ощущаешь печать божественного. Это все равно, что искать у критика из газеты «Temps»{40} или у школьных учителей литературы писательский талант.
* * *Вере у них, как и у нас, придают большое значение.
У входа в храмы зачастую встречаешь двойной кордон нищих с трогательными воззваниями к верующим. Многофигурные группы из дерева: распростертый мужчина — он мертв — и женщина на коленях, которая ошеломленно смотрит на мужчину.
Этой женщине бог (кажется, Шива, точно не помню) пообещал сотню детей. Сотню — но ее муж умер, вот он, перед нею, — а детей у них пока еще всего восемнадцать. И вдовам нельзя выходить замуж второй раз.
«Эй! А как же обещанные сто детей?» Теперь она ждет, что Шива (но может, это был и не Шива) покажет, на что он способен, и, пойманный на слове, под воздействием ее веры воскресит мужа.
Я рассказываю эту историю в том виде, в каком ее представляет скульптурная группа. Однако индусы не заботятся о том, чтобы изображения походили на реальность.[6] Поэтому я склонен думать, что поведение этой женщины на самом деле было все же чуть более почтительным.
* * *Вас еще не достаточно поразила неспешность индийского образа мысли?
Индиец крайне нетороплив, всегда хранит самообладание.
Фразы, которые он произносит, звучат, будто их выговаривают по слогам.
Индиец никогда не бегает, и как сам он не побежит по улице, так и мысли не закрутятся быстрее в его голове. Он передвигается шагом, от одного — к другому.
Индиец никогда не проскочит несколько стадий разом. Никогда не станет говорить недомолвками. Не выйдет за рамки. Его антипод — спазм. Индийцу никогда не вызвать потрясения. На 125 000 строк Рамаяны и 250 000 — Махабхараты нет ни одного проблеска.