А вот что мне на самом деле известно: Оливер сегодня погладил маму по руке. Не так «ой-вы-чуть-не-упали-я-вас-поддержал», а «моя-дорогая-девочка». Что, черт побери, все это означает? Он должен выручать моего брата, а не приударять за мамой.
Я понимаю, что должен был бы испытать облегчение оттого, что приехал отец, но, по правде говоря, ничего такого не испытываю. А размышляю, почему мы все сидим и слушаем дело об убийстве, вместо того чтобы сидеть в первых рядах в Фенуэй и болеть за «Сокс». Я удивляюсь тому, откуда научился завязывать галстук (как завязал его сегодня Джейкобу), учитывая, что отец меня этому не учил. Размышляю над тем, что сходство ДНК автоматически не делает людей ближе.
Как только Оливер заканчивает свою речь, я поворачиваюсь к отцу.
— Я не умею ловить рыбу, — говорю я. — То есть я не знаю, как насадить червяка на крючок, как пользоваться багром и всякое такое.
Он, нахмурившись, смотрит на меня.
— Было бы круто, если бы мы поехали на рыбалку, — продолжаю я. — Ну, знаешь, на тот пруд за школой.
Это, разумеется, совершеннейшая глупость. Мне было полгода, когда отец нас бросил. Я едва научился сидеть, о каком багре могла идти речь.
Отец как-то сутулится.
— У меня морская болезнь, — признается он. — Не могу стоять даже на пристани. Всегда боялся.
В конечном итоге разговора не получилось.
Однажды я ходил к доктору Мун. Мама решила, что у нее родилась отличная идея отправить меня к психиатру, чтобы побеседовать о моих чувствах, принимая во внимание тот факт, что мой брат высасывает всю энергию и время, словно гигантский кармический пылесос «Гувер». Не могу сказать, что многое запомнилось после этой встречи, за исключением того, что от доктора Мун пахло ладаном и она велела мне снять туфли, потому что сама гораздо лучше думает разутая. Может, и мне станет легче думать.
С другой стороны, я помню наш разговор. Она сказала, что иногда мне будет трудно справляться с ролью младшего брата, потому что придется взвалить на себя обязанности старшего. Она сказала, что я могу расстроить и даже рассердить Джейкоба, а в результате он вообще поведет себя как ребенок. В этом она являлась психологическим эквивалентом прогноза погоды: с большой долей вероятности она могла предвидеть, что случится, но совершенно не способна помочь справиться с бурей.
На месте свидетеля она выглядит иначе, чем у себя в кабинете. Например, сейчас на ней деловой костюм, а непослушные длинные волосы собраны в пучок. И на ногах туфли.
— Сначала Джейкобу был поставлен общий диагноз аутизм. Позже мы уточнили диагноз: глубокое умственное расстройство. И лишь в шестом классе ему был поставлен окончательный диагноз — синдром Аспергера, исходя из его неспособности интерпретировать социальные намеки и общаться со сверстниками, несмотря на высокий интеллектуальный уровень и умение разговаривать. Для сверстников Джейкоба такое уточнение диагноза не редкость. Это не означает, что раньше у него не было этого синдрома, он был, это просто означает, что мы не знали, как правильно назвать.
— Вы не могли бы дать определение синдрома Аспергера для тех, кому это словосочетание незнакомо, доктор? — просит Оливер.
— Это психическое расстройство, влияющее на процесс обработки мозгом информации. Синдром находится в верхней части аутичного спектра. Люди, страдающие синдромом Аспергера, обычно очень умны и сведущи — этим они отличаются от собственно аутистов, которые совершенно не умеют общаться, — однако они абсолютно не приспособлены в социальном отношении.
— Значит, люди с синдромом Аспергера могут быть умными?
— Некоторые с этим синдромом обладают интеллектом гениев. Но когда дело доходит до светской беседы, они совершенно теряются. Их необходимо обучать социальному взаимодействию, как иностранному языку, как мы бы с вами обучались фарси.
— Иногда и адвокатам трудно завести друзей, — говорит Оливер, чем вызывает смех у присяжных. — Значит ли это, что у нас синдром Аспергера?
— Нет, — отвечает доктор Мун. — Человек с синдромом Аспергера отчаянно хочет быть как все, но просто не может понять социального поведения, о котором мы знаем на интуитивном уровне. Он не понимает язык жестов, не может по выражению лица определить настроение собеседника. Он не в состоянии интерпретировать невербальные намеки, например зевоту как признак скуки, когда ведет разговор. Он не в состоянии понять, что думает или чувствует другой человек; ему несвойственно сочувствие. Он искренне считает себя центром своей вселенной, и все его реакции основаны на этом принципе. Например, у меня был пациент, который поймал свою сестру на том, что она подворовывает в магазинах, и донес на нее, — не из моральных принципов сообщил о правонарушении сестры, а потому что не хотел прослыть человеком, сестра которого совершает преступления. Как бы ни поступил ребенок с синдромом Аспергера — он поступает исходя из собственных интересов, а не интересов другого человека.
— Существуют ли признаки этого расстройства?
— Разумеется. У человека с синдромом Аспергера возникают сложности с организацией и выделением главного в правилах и задачах. Он склонен сосредоточиваться на мелочах в ущерб общей картине, он часто месяцами и даже годами увлечен одним каким-то специфическим предметом. Он может безостановочно говорить об этом предмете — даже если это очень сложный предмет. По этой причине такое расстройство иногда называют синдромом «маленького профессора». Дети с синдромом Аспергера разговаривают так по-взрослому, что легче ладят с приятелями родителей, чем со сверстниками.
— У Джейкоба имелось такое навязчивое увлечение?
— Да. За эти годы оно у него было не одно — собаки, динозавры, в последнее время криминалистика.
— На что еще можно обратить внимание, когда речь идет о человеке с синдромом Аспергера?
— Он будет истово придерживаться рутины и следовать правилам. Он болезненно честен. Избегает смотреть в глаза. Может быть гиперчувствительным к свету, шуму, прикосновениям или вкусовым ощущениям. Например, сейчас Джейкоб изо всех сил старается отгородиться от жужжания ламп дневного света, которые висят в этом зале и на которые мы с вами даже не обращаем внимания. Ребенок с синдромом Аспергера может казаться очень умным, только странным, а в следующее мгновение, когда нарушен привычный для него ход вещей, с ним случается приступ, который длится от нескольких минут до нескольких часов.
— Как приступ гнева у ребенка?
— Именно. Только эта истерика выматывает намного сильнее, когда ребенку уже восемнадцать лет и весит он больше восьмидесяти килограммов, — говорит доктор Мун.
Я чувствую на себе взгляд отца, поэтому поворачиваюсь к нему.
— Такое часто случается? — шепчет он. — Приступы гнева?
— Привыкнешь, — отвечаю я, хотя не уверен, что сказал правду. Нельзя же противостоять урагану, ты просто учишься не попадаться ему на пути.
Оливер подходит к присяжным.
— Джейкоба лечили по поводу синдрома Аспергера?
— В настоящее время, — отвечает психиатр, — нет лекарства от аутизма. Нельзя его и перерасти — в таком состоянии человек остается навсегда.
— Доктор Мурано, какие из вышеперечисленных симптомов наблюдались за эти годы у Джейкоба?
— Все, — отвечает она.
— Даже в возрасте восемнадцати лет?
— Джейкоб стал намного лучше приспосабливаться к обстоятельствам, когда нарушается привычный ход вещей. Хотя он все равно расстраивается, но он выработал механизм, который можно запустить в действие. Вместо криков, как он поступал в четырехлетнем возрасте, он вспоминает песню или фильм и снова и снова повторяет слова или цитирует героев.
— Доктор, суд позволил Джейкобу брать перерывы для сенсорной релаксации. Могли бы вы объяснить, в чем их суть?
— Таким образом Джейкоб пытается уйти от перевозбуждения, которое его гнетет. Когда он чувствует, что вот-вот потеряет контроль, он может пойти туда, где тихо и спокойно. В школе есть кабинет, где он может снова взять себя в руки, в суде у него есть такого же типа помещение. Внутри разного рода вещи, которые Джейкоб использует для самоуспокоения: от тяжелых одеял до веревочной качели и волоконно-оптических ламп.