Отныне, встречаясь, мы с Вовкой вели странные речи, в которых незримо присутствовал Александр Сергеевич. Ну, например, я спрашивал своего друга:
— Как ты вчера до дому довлачился? В обитель дальнюю?
А Вовка отвечал:
— Поздно уже прикандыбал. Почти что перед ясным восходом зари.
Или Вовка спрашивал меня:
— Ну что, бесценный, какие сегодня у нас уроки?
И я отвечал:
— «Что пройдет, то будет мило».
Говоря друг другу эти слова, мы, конечно, шутили, но не так чтобы очень. Наши речи скорее походили на какие-то упражнения. На какую-то подготовку, не без улыбки, ясное дело, и все же репетиции наши сулили что-то серьезное. Мы не думали так. Мы только чувствовали. Спроси нас в ту пору со взрослой строгостью в голосе, чего это мы так по-дурацки шутим, мы бы, наверное, смутились и перестали вставлять в свою речь пушкинские слова, но мы ведь переговаривались негромко, едва ли не на ухо говорили друг дружке свои замечательные тирады, по крайней мере никому другому знаний своих не демонстрировали.
Лишь однажды Вовка сорвался. Но не сильно. Другие даже не поняли. Кроме Анны Николаевны. Но она ничего не сказала. Только посмотрела очень выразительно.
Дело все в том, что книжищу Пушкина, целое собрание сочинений в одном томе, Татьяна Львовна дала ведь мне без всяких условий. Это была ее личная, а не государственная, не библиотечная книга. И когда я спросил ее раз или два, к какому числу надо вернуть том, она ответила:
— Читай, наслаждайся!
И я наслаждался. Ясное дело, что не один, а с Вовкой.
Самый лучший способ читать Пушкина мы открыли в первый день, скорее всего, случайно, но теперь уже и представить не могли, что можно узнавать классика русской литературы еще каким-то другим образом. Во всяком случае, читать про себя стихи Пушкина ни мне, ни Вовке не нравилось, и мы делали это вслух, чередуясь, как и первый раз, но теперь уже не вырывали стихотворения то из начала, то из середины, то из конца, а читали все подряд. И разучили таким образом много новых слов и замечательных выражений.
Так уж выходило, что слова эти и выражения легко и радостно впитывала наша память, похожая на губку, да ведь еще мы и упражнялись, вставляя в свои речи пушкинские обороты, поэтому Вовку было трудно судить за раскрытие тайны, когда он вдруг сжал кулак и крикнул:
Это было в начале последнего урока. Анна Николаевна рассказывала про последние известия с фронта, а Вовка — такая у него была почетная обязанность — передвигал флажки на карте под руководством учительницы.
Наши били фрицев, флажки двигались каждый день, и в тот день скакнули здорово вперед. Вот Вовка и не выдержал.
Все засмеялись его необыкновенным словам — все, кроме меня и Анны Николаевны. Учительница же заглянула Вовке прямо в глаза, а потом долго смотрела ему вслед, пока мой друг шел к парте, усаживался, лез зачем-то в портфель.
— Мм-да! — задумчиво произнесла Анна Николаевна и после небольшой паузы объявила, что у нас в классе состоится конкурс на лучшего юного исполнителя стихотворений Пушкина и что это совпадает с рассказом заведующей детской библиотекой Татьяны Львовны про прекрасный город Ленинград.
О, это был замечательный конкурс!
Впрочем, может быть, это только кажется мне из моей сегодняшней жизни, ведь все, что бывает в детстве, кажется замечательным и неповторимым потом, много лет спустя, но ты уже безвозвратно изгнан временем из далекой и счастливой поры.
Маленький человек всегда норовит поскорее стать взрослым, и это ему удается. Но вернуться назад не дано никому. Только вот память — таинственная и волшебная пряжа, протянутая из настоящего в прошлое, золотая нить воспоминаний, — способна соединить времена и повернуться лицом назад, лишь одна она…
А память мне подсказывает: да, это был замечательный и небывалый конкурс. Ведь стихи Пушкина читали вслух не только отличники, но и двоечники, не только образцово-показательные девчонки, но и самые хулиганистые пацаны, не только те, кто уже успел полюбить Александра Сергеевича, но и те, кто впервые произносил вслух строки великого поэта.