Окножираф: «Мы, дети, растем постоянно. Каждый день и каждый час мы немножко подрастаем. Мы растем очень медленно, мы едва замечаем, что мы растем, а потом обнаруживаем, что подросли».
Все три века своего пребывания на Балканах турки взимали подать детьми. Каждый шестой ребенок должен был пройти интенсивный курс турецкого языка, религиозную и военную подготовку в Стамбуле. Жизнь янычара — сплошная война. Свободное время он должен был посвящать Аллаху. За это Аллах гарантировал ему неограниченное продвижение по служебной лестнице. Огромное большинство великих визирей вышло из этих сербских, хорватских, боснийских, албанских детишек. Янычары были первой постоянной наемной армией в Европе. Ени черн: Новое воинство.
Граффити на педагогическом факультете: «Дети, мы вас любим. Белградские педофилы».
На уроках труда мы делали деревянные мечи и копья, нас вдохновляла «холодная война». Когда мы попали в засаду индейцев, у меня отвалилась челюсть. Стрела прервала свой полет, вонзившись мне в горло. В тот единственный раз я был янки. В больнице на горе Янош меня уже ждали и даже посетовали, что в последнее время я их забыл. После 56-го игрушечное оружие было запрещено, чтобы мы вошли во вкус. Оружие было самодельным, и им запросто можно было убить. Обычно индейцами были русские, а ковбоями — американцы, но в конце концов все сражались со всеми. У Немеша было пластмассовое мачете, ему отец привез его из Вьетнама. Оно нам вполне годилось во время боевых действий в джунглях, но стрелкового оружия явно не хватало. Я так канючил, что папа в конце концов сдался и привез мне из командировки на Запад игрушечный револьвер. Это был настоящий прорыв. Я не жалуюсь, у нас было все: кварцевые часы, грейпфруты и апельсины, спичечные коробки. Мой отец не сделал карьеры, потому что не вступил в партию, но он нужен был им как специалист, и ему платили большие премиальные. Мои родители не занимались политикой. Они ругали режим, но не боролись с ним. Меня тоже ругали, но и со мной не боролись. Понимали, что дело это безнадежное.
h
Отец попросил меня приехать, потому что наш дом, в котором я вырос, шел на снос, там будет другой дом, больше и лучше. В поезде я пил за венгерских девушек с тремя мафиозо из Нови-Сада. Жены у нас будут венгерки, говорили они. Вместо Сербских бань оттаивать от белградской зимы я пошел в «Рудаш». Я лежал на спине, свет лился на меня через шестиугольные бойницы потолка. Я ждал, когда меня встряхнут, как в детстве я встряхивал стеклянный шар с глицерином, в котором после этого начинал падать снег. Купол «Рудаша» — экстраполяция черепа путешественника. Здание, в котором дырки возникли согласно проекту, безо всяких штурмов — не это ли идеальный Будапешт? Я витаю под сводом турецких бань, между горячей водой и пылающим солнцем, пар подымается снизу вверх, снегопад, вывернутый наизнанку. Я — венгр, сунувший свою голову в турецкий тюрбан.
«Окножираф»: «Снег — это замерзший пар. Снег выпадает из облаков в виде пушистых белых снежинок. Когда снег тает, он превращается в воду. Снежинки имеют форму звезды».
Наутро я отправляюсь упаковывать свое детство. Дом — маленький. Как макет. И деревья стали вдруг карликовыми. Сад бонсай, по которому я иду на цыпочках. Родительский дом уже пуст, занавесок на окнах нет, зато моя комната набита семидесятыми, точнее сказать, временем с семьдесят пятого по восемьдесят пятый. Книги и камни, фотографии, любовные письма — все это я пакую в несколько коробок из-под виски. Я обхожу вокруг старого дома, много времени на это не требуется, я перерос наш сад. Лестница была под старым орехом, но когда национализировали окрестные участки, ее забросали землей. Фруктовые деревья выкорчевали и на их месте построили аптеку, там, где росли яблони, появилась котельная. Я останавливаюсь возле каменных кубов, на которых проводили лето пальмы в кадушках. Лестница где-то здесь, под землей, на несколько метров ниже. Когда-то я ложился на землю и перекатывался по склону, пока меня не укутывал снег.