За его спиной послышался звук открываемой двери. Спок инстинктивно распрямился, отошел от штурвала, спокойно скрестив руки на груди. Этот жест у землян, кажется, означает и глубокую задумчивость, и нежелание пускать других в свой внутренний мир. Правда, Маккой гораздо охотней учил его другому состоянию, у которого нет соответствующего жеста, и которое объясняется словами «не разговаривать с самим собой слишком серьезно». И небезуспешно учил – Спок теперь мог понимать юмор своих друзей и не обижался на их шутки. Но делиться с ними своей болью, нагружать их чужой болью он не хотел.
Он слышал за своей спиной шаги. Они приближались, приближались и затихли очень близко от него. Ему не надо было оборачиваться, чтобы убедиться, кому принадлежат шаги, – Джеймс Кирк и Леонард Маккой пришли для серьезного разговора. Он ждал этого разговора и боялся его.
– Спок, – начал Кирк, – что случилось? Вы знаете этого вулканца? Что вы о нем знаете?
«Да», – чуть было не сказал Спок, но сомнение остановило его:
– Я не уверен. Изображение на экране было не совсем чистым.
– Но он показался вам знакомым? – настаивал Кирк.
Спок шумно выдохнул, готовый к капитуляции. Он уже знал, что еще до того, как закончится акция на Нимбусе, ему придется рассказать о себе и о своем прошлом намного больше, чем ему хотелось бы.
Но сейчас он говорил только то, что могло удовлетворить Кирка:
– Он напоминает мне одного человека… которого я знал в юности.
– А почему я его не знаю? – поинтересовался Маккой.
– Я не часто думаю о прошлом, – просто ответил Спок, – и не рассказывал вам о нем. – Спок отклонил попытку Маккоя пошутить, тонким юмором сгладить остроту неприятных ощущений. Когда-нибудь Спок тоже научится пользоваться этим оружием против стрессовых потрясений, но сейчас ему было не до шуток.
Капитана тоже не занимал юмор, поэтому он строго спросил:
– Спок, скажите честно, кто он?
«Тот, кто был когда-то мне ближе, чем вы, – должен был бы сказать Спок. – Тот, кого последние тридцать лет я считал мертвым. Тот, чье имя мне запрещено было даже произносить не только среди чужих людей, но и в кругу своей семьи.»
Но вместо этого он сказал:
– Это был молодой студент, исключительно одаренный, обладавший большим умом. Предполагалось, что однажды он займет место среди величайших ученых Вулкана. Но он был… – Спок уже заметил, каким корявым языком, с трудом подбирая слова, заговорил он, пока окончательно не зашел в тупик, не находя нужное слово. Тогда, порывшись в памяти, он закончил фразу:
– Он был… революционером.
– Революционером? – удивился Кирк. – Как вулканец может стать революционером?
Спок медлил с ответом. С ним происходило что-то непонятное. Память его как бы кристаллизовалась, Превращаясь в нечто отдельное от него, и напоминала ему о запрете посвящения непосвященных в тайны…
Спок не захотел узнавать, в чьи тайны запрещает ему вторгаться его память, и осторожно ответил:
– Знания и опыт, к которым он стремился, были запрещены верой вулканцев. – Он повернулся лицом к Кирку, чтобы не избегать его взгляда.
– Запрещены? – все больше удивлялся Кирк. – А я-то думал, что вулканцы – терпимая раса. – Он явно не собирался отставать от Спока, пока не добьется своего.
Спок догадался об этом и снова повернулся лицом к звездам, чтобы отвечать и не явной ложью, и не полной правдой, отделываясь отдельными правдивыми деталями:
– Вулканцы – терпимая раса, но он отвергал логическое воспитание и принимал животные страсти наших предков… – На каком основании?
– Он, верил, что ключ к самопознанию спрятан в эмоциях, а не в логике. – Спок, и не видя доктора, знал, что тот улыбается.
– Представьте себе! – воскликнул Маккой, – Страстный вулканец! Я непременно должен познакомиться с этим парнем!
Спок постарался не заметить восторженности доктора:
– Когда он стал подстрекать других следовать за ним, то был выслан с Вулкана и… как это?., не мог никогда вернуться.
Ему запретили возвращаться.
– уточнил Маккой.
Спок не согласился, не опроверг уточнения, он просто промолчал, надеясь, что Кирка удовлетворили его ответы, и он не будет больше мучить его своими вопросами.
– Очаровательно, – задумчиво произнес Кирк, и наступило короткое молчание, подарившее Споку надежду на прекращение пытки вопросами. Но снова раздался голос Кирка, слегка извиняющийся за вторжение в глубины чужой израненной души:
– Этот вулканец, Спок… как хорошо вы знали его?
Этого-то вопроса больше всего и боялся Спок – отдельной правдивой деталью не отделаться, явную ложь не произнести, а на полную правду наложен запрет. Он глубоко задумался, ища и не находя выхода. И тут на помощь ему пришла внутрикорабельная связь – голосом Ухуры она потребовала:
– Капитан, вернитесь на капитанский мостик.
Кирк, подойдя к микрофону связи, нажал кнопку и ответил:
– Направляюсь к вам.
Вместе с Маккоем он поспешил к выходу, а Спок, созерцая звезды, погружался в пустоту своей прошлой жизни.
– Спок? – окликнул его капитан. Спок с трудом заставил себя вернуться в сегодняшний день и откликнулся:
– Иду, капитан.
Воспоминания о молодом вулканце остались при нем.
Дж'Онн нашел Сибока, одиноко сидящим в отделенном закутке салона, который едва освещался голубоватым светом, исходящим от старого терминала связи. Вулканец был так погружен в себя, что не услышал, как вошел его заместитель.
Дж'Онн какое-то время всматривался в лицо своего спасителя. Изрезанное глубокими морщинами, волевое, решительное, оно сейчас излучало не силу и уверенность, но глубокую скорбь, которую Сибок тщательно скрывал от постороннего взгляда.
Дж'Онн был поражен. Честно говоря, он пришел сюда и из признательности, которую ему было просто необходимо выразить, и потому, что он и раньше видел печаль в глазах вулканца. А если человек помогает другим, излечивает их от боли, пытается указать погибающим людям путь к спасению, такой человек, по мнению Дж'Онна, не должен страдать. Это было бы высшей мерой несправедливости.
И он пришел сюда для того, чтобы помочь своему спасителю. Как это сделать, он не знал и потому не очень уверенно шагнул вперед.
Сибок резко повернул голову, бросил быстрый взгляд на Дж'Онна. В его взгляде не было ни удивления, ни испуга, словно он ждал кого-то. А на лице не осталось и следов печали.
«Может быть, – подумал Дж'Онн, – я вообразил себе невесть что?»
– Привет, Дж'Онн, – спокойно произнес Сибок, но не улыбнулся, что он так часто и легко делал.
– Я пришел, чтобы от имени всех нас выразить тебе благодарность за свободу, которую ты нам дал, – выпалил Дж'Онн первое, что пришло ему в голову, оттягивая время и собираясь с духом, чтобы сказать то, что хотел сказать. – Ты помог нам справиться с нашим горем и спас от смерти – меня, других поселенцев и даже дипломатов. Я со многими встречался и все, с кем бы я ни разговаривал, говорили о тебе. Но…
– В громких словах скрывается или тихая ложь, или нерешительность, Дж'Онн. Говори прямо, зачем пришел, – прервал Сибок, глядя в какую-то одному ему видимую точку и погрузившись в собственные мысли.
– Ты прав, Сибрк, но ты прервал меня. А я как раз и хотел сказать о том, что ты никому не говорил о себе, о своей боли, которую замечают в твоих глазах. И я пришел сюда, чтобы помочь тебе, хоть и не знаю, что я могу сделать для этого.
Переведя свой взгляд на Дж'Онна, Сибок посмотрел на него так, словно впервые увидел, как бы оценивая, на что он способен, а потом заговорил ровным, бесстрастным голосом:
– Мне была дарована милость нести в одиночестве и свою собственную боль, и боль других людей. Я очень хорошо знаю, что такое смерть и все связанное с ней: обман, унижение, обессмысливание жизни, холод, голод, болезни. Поэтому я старался помогать всем, кого бы ни встречал. Но помочь мне, – он улыбнулся улыбкой обреченного, – ты не сможешь. Зато ты можешь помочь всем нам достать корабль. И этого будет достаточно. Не обременяй себя сверх меры.