В тот же момент мимо пронеслось ярко-желтое такси, едва не обдав обоих мужчин веером выбитой из-под колес грязной воды.
— Спасибо, — Виноградов стряхнул с брючин мелкие брызги.
— Так вот, насчет посторонних фирм… Все очень просто — банальная обналичка за небольшой процент! Составлялся фиктивный договор, господину Удальцову переводились на счет деньги за якобы проданную литературу. А он вычитал себе небольшие комиссионные и отдавал «черную» наличность, благо ее было полно.
В целом, такая ситуация вполне соответствовала догадкам Виноградова:
— Вообще-то, можно значительно дешевле. Терять чуть ли не четверть…
— Зато так было надежнее! При относительно невеликих накладных расходах процентов семьдесят «отмытой» по каждой такой операции суммы оставалось на Западе в виде абсолютно легальных капиталов! Происхождение которых не вызовет сомнения ни у одного банка, ни у одной полиции мира. Ясно?
— Допустим. А ваш интерес?
— Опять об этом!
Виноградов не рассчитывал на ответ, но инициативу из рук выпускать не хотелось:
— Сколько с каждой сделки имела «контора»?
Михаил Михайлович рассердился и довольно натурально сплюнул себе под ноги:
— Я не знаю, что там вам наплел господин Тоом! Но ФСБ об этом узнало только после того, как была отфиксирована активность их экономической разведки вокруг «Первопечатника». Мы, естественно, начали разбираться, что к чему, уяснили происхождение денег и схему их оборота, но… — Пономаренко остановился, заставив то же самое сделать и Владимира Александровича: — Не отдавайте ничего эстонцам. Прошу вас!
— Почему? — сделал удивленные глаза Виноградов.
— Они не собираются никого разоблачать, они просто хотят перехватить контроль за этим каналом нелегальной перекачки денег!
— У кого перехватить? У вас? — адвокат продемонстрировал полное непонимание.
— Господи, опять двадцать пять! — Видимо, отчаявшись, собеседник заговорил значительно жестче: — Послушайте, ведь по новому Кодексу государственная измена — это не только шпионаж или выдача государственной тайны. Это еще и, простите за цитату, «иное оказание помощи иностранному государству, иностранной организации или их представителям…». Припоминаете?
— Разумеется! Но и дальше помню: «…или их представителям в проведении враждебной деятельности в ущерб внешней безопасности Российской Федерации». Верно? Так что не надо насчет государственной измены, а то обижусь.
— Да, конечно, — после довольно-таки продолжительной паузы вынужден был согласиться Михаил Михайлович.
Как-то незаметно они оказались у самого входа в метро и встали в сторонке, чтобы не мешать пассажирам.
— Состава преступления нет. Но…
— Раньше это называлось — гражданская позиция! — любезно подсказал Виноградов.
— Вот именно.
— А что, собственно, так уж не устраивает контрразведку в моей гражданской позиции? Каким образом удар по бандитской кассе наносит ущерб внешней безопасности государства? Вы же ведь не станете утверждать, что основой конституционного строя, суверенитета и территориальной целостности России являются доходы от организованной преступности?
— Однако эстонские спецслужбы…
— Да пропади они пропадом, эти прибалты! Вместе со Средней Азией и всеми республиками солнечного Закавказья! Но я — адвокат. И привык выполнять обязательства перед клиентами. — Под сердцем у Виноградова зашевелилось нечто, похожее на сомнение в собственной правоте. — Впрочем, все равно слитком поздно… Хотите — верьте, хотите — нет, но материалы по «Первопечатнику» уже переданы людям Уго Тоома. И ониэту информацию используют как надо! В отличие от вашего начальства.
Михаил Михайлович покачал головой:
— Почему вы нас так не любите?
— Ребята, а за что вас любить? — искренне удивился Владимир Александрович.
— И не боитесь?
— Боюсь. Но на свете есть столько причин для страха, что ваша «контора» находится только где-то в середине списка.
— Неужели?
— Знаете, Михаил Михайлович, в России порядочному человеку даже не прилично как-то хоть разок не посидеть в тюрьме. Вот лет через двадцать спросят, почему не сидел — что ответишь?
Собеседники помолчали, глядя друг на друга с некоторым сожалением. Наконец Михаил Михайлович покачал головой:
— Зря! Честное слово жаль, что вы мне так и не поверили.
— Ничего не поделаешь.
Владимир Александрович пожал протянутую для прощального пожатия руку и прежде, чем скрыться за стеклянной дверью, обернулся:
— Может, как-нибудь в следующий раз?