Если бы Дьюп не отвёл взгляд, я бы не выдержал.
Но он отвернулся.
Еще минуты две я кашлял и хватал губами воздух.
— Колин, я…
— Знаю, — отрезал он.
Мне стало муторно и противно. Но рассказать я ему не мог ничего.
— Ты меня сам такого воспитал, — огрызнулся я.
— Воспитаешь тебя, — усмехнулся он криво.
— Ну чего ты злишься? — вырвалось у меня. — С чего ты взял, что я мог повеситься? Чушь же несусветная!
— Чушь. Но только борус — есть борус.
— Были такие случаи?
— Не было. Но мы не знаем ничего про его информационную природу. Все наши меры безопасности могут оказаться недостаточными, Анджей. Я сомневаюсь, что нам удалось справиться с борусами так просто. И у меня есть основания для сомнений.
Сказать было нечего, и я взглянул на солнце.
Оно уже приготовилось купаться. Я кивнул Дьюпу:
— Смотри.
Лендслер повернулся, вглядываясь в небо. Я знал ещё по Северному крылу, что он любит смотреть на заходящее солнце.
— Как ты думаешь, а боги всё-таки есть или это только сказки? — спросил я.
Дьюп долго не отвечал. Я уже перестал ждать, когда услышал вдруг:
— А разум есть?
— Разум? — удивился я. — А причём тут разум?
— Жизнь была бы лишена смысла, если бы в нас не было разума. Значит, если есть душа, есть и бог. — И процитировал:
…и свечение фосфора никогда не заменит опала.
Если ты, как и я,
Однажды
Глядел уходящему в спину.
Я глядел ему в спину,
Однажды.
Всегда.
И я буду глядеть.
— Вот такие простые стихи, — Колин говорил отстранённо, подчиняясь медленному стеканию заката в воду. — И сборничек этот маленький так и назывался «Уходящему»:
Я не догоню и не спрошу его,
Потому что — не догоню.
Потому что
Не я его догоню.
Потому, что
Он меня не догонит.
— Первый сборничек разошелся довольно большим тиражом. Если хочешь, я поищу в нашей родовой библиотеке. Он должен быть там, отец не возьмёт чужой книги.
— Трудно вот так с отцом? — спросил я осторожно.
— С отцом всегда трудно. Ты — его полный антагонист, его «уходящий», иначе ты — никто.
— Маму только жалко, — сказал я, вспомнив своего отца.
Колин не ответил. Он просто положил мне на плечо свою широченную горячую ладонь.
Сколько мы видели с ним в космосе самых разных закатов? Но вот здесь, у реки, впервые смотрели вместе, как солнце уходит не за тяжёлый бок планеты, а падает в воду. И бурный Тарге кипит.
— Скажи, а это правда, что сильный человек обязательно добрый? — спросил я.
— Это ты сам для себя решай. Чаще добрый. Не потому что слабин а у него такая, но чтобы не сломать этот мир.
И тогда я решился:
— Колин, ты же нас здесь не просто так держишь? Как приманку?
— Да, — сказал он, не отрывая глаз от реки. — Но я не знаю, на что ОН пойдёт и когда. Если мы вернём вас в космос — станет только опаснее. Там сложнее будет за тобой следить.
— Ты думаешь, кровавый эрцог не успокоится?
— Это не в его стиле. Я не могу понять, чем вызвано затишье в доме Нарья, но оно так или иначе скоро закончится.
История тридцать шестая. Приманка
Грана, правобережье Тарге
Из отчёта импл-капитана Пайела
— Победить человека может только его собственный гнев.
— Ещё одна боргелианская пословица?
Дерен кивнул. Он стоял ровно, по струнке, как и положено по уставу, взирал на меня вежливо, но без намёка на раскаяние.
За тонким пластиком палатки бушевала гроза. У меня грозы не получалось.
— Ты меня слушаешь вообще? — спросил я резче, чем хотелось.
— Да, господин капитан.
— Я тебя уже полчаса воспитываю. Хоть бы притворился, что понял? Тебя учить — только портить!
Дерен опять кивнул.
— Портить, да⁈ — рассердился я.
— Да, господин капитан, — в глазах Дерена застыло терпение.
Вывел он меня всё-таки. Мальчишка, а держится лучше иного ветерана. Это какие же нервы надо иметь, чтобы смотреть на звереющее начальство, как на больную простудой мышь?
Что он там про гнев говорил? Я выровнял дыхание и отодвинул эмоции.
— Почему ты так решил?
— Меня учили, что человек рождается с определённым знанием. Сразу. Потом он якобы учится, но только тому, что дремлет в нём само по себе. Остальное знание свободно разлито вокруг: бери — не хочу.