Выбрать главу

— На какой глубине брали пробы? На одной или на разных?

Голиков решил, что ему пора себя показать, и ответил вопросом на вопрос.

— А вы на какой глубине собирали? Но скажете? Жаль… А я всегда на одной и той же…

— И еще один вопрос, — не обращая внимания на вызывающее поведение Голикова, продолжал Золотарев. — Вы работали один или с помощником?

— Один, — последовал самоуверенный ответ, — зачем тут помощник?

Представитель главного управления еще раз обнаружил свои симпатии к Голикову и задал ему наводящий вопрос:

— А профессор Свиридов, как вы полагаете, специалист по планктону? — и, прежде чем последовал ответ, добавил: — Ведь профессор, если я не ошибаюсь, отец директора филиала, кажется, так?

Петр переменился в лице, он знал своего ученого секретаря и мог от него ждать всего.

— Есть такая рыбешка, зовут ее колюшка, — игриво начал Голиков, — не найти среди рыб более нежного отца. Он и гнездо для деток построит, и икру убережет, не удержится только, чтобы мальков не слопать… Отцы — они разные бывают…

— Подлец! — не сдержался Петр, окидывая Голикова презрительным взглядом. — Как вы смели!

Лев Яковлевич даже не взглянул в его сторону. Он сохранял спокойствие.

Представитель главка был доволен. Он жаждал перессорить собравшихся, натравить их друг на друга и выудить таким образом нужные сведения. Сейчас он мог себя поздравить со счастливым началом. Голиков оказался прекрасным помощником, он пригодится еще.

Тем временем Лев Яковлевич вышел из зала и вернулся в сопровождении бентолога филиала, худого веснушчатого молодого человека с необыкновенно пышной шевелюрой, закрывающей добрую половину его смуглого лица. Переступив порог, бентолог в смущении остановился и некоторое время не трогался с места. Золотарев взял его за руку и подвел к столу.

— Позвольте представить вам сотрудника филиала Фому Петровича Лескова, — отрекомендовал его Лев Яковлевич. — Он вам расскажет, как обстояло на самом деле. Пробы планктона брал не планктонолог Голиков, а бентолог Лесков. Кстати сказать — не специалист по планктону. Разрешите Фоме Петровичу задать несколько вопросов.

Председатель кивнул головой, и Золотарев продолжал:

— Расскажите нам правду, из какого объема воды состояла ваша проба?

— Из двух ведер, — несмело ответил Лесков.

— Не из четырех? Вспомните хорошенько… Пет? А в какое время дня: утром, днем или вечером брали вы пробу?

— Как придется. Сергей Сергеевич так и сказал: «Черпай, как и когда хочешь». Сам он все время с рыбаками гулял…

Голиков сидел, опустив голову, и молчал. Умолк и его покровитель. Желанный спектакль не состоялся, а ведь, казалось, все шло на лад…

* * *

Самсон Данилович согласился остаться в Москве на несколько дней, чтобы побывать на выставке, посвященной Шопену. Александра Александровна воспользовалась первым же свободным вечером и увезла его в Малый театр на спектакль «Пигмалион». Он долго но уступал, жаловался, что ему надоело все время оставаться на людях и заполнять дни пустым весельем.

— Вы совершенно не учитываете ни моих лет, ни моего здоровья, — сердился он, решительно отказываясь слушать ее, — у меня больное сердце, которое поддерживается валидолом… Еще несколько таких безрассудных дней, и я свалюсь, и ничто уже меня на ноги не поставит.

С непреклонной твердостью непогрешимого судьи она утверждала, что возраст вовсе не определяется числом прожитых лет, больное сердце не выносит тревог, но прекрасно мирится с радостями.

— В ваши годы, — сочетая ласковые уговоры с несокрушимой логикой, твердила она, — счет следует вести не сначала, а с конца. Все зависит не от того, что прошло, а от того, чем организм еще располагает.

Посмеявшись над ее хитроумной математикой, Свиридов отправился в театр. Дорогой они много и оживленно болтали, обоим было весело и хорошо. Самсон Данилович поблагодарил ее за настойчивость. Не будь она так решительна, он сейчас бы скучал у себя в номере. Хорошо, когда люди друг на друга не похожи и каждого влечет в другую сторону. Из такой несогласованности рождается гармония. Это всеобщий закон природы. Одни мышцы нашего тела действуют как сгибатели, другие — как разгибатели, друг другу наперекор. Ничего, казалось бы, хорошего, а без такого разнобоя невозможно движение.

Ему понравилась эта мысль, и, ухватившись за нее, он мог долго и интересно говорить.

— То же самое мы видим у растений — кроне подавай свет, а корням — мрак. Так, из света и мрака, соткан растительный мир.