Зашумело, загрустило море вместе с поэтом. Но через минуту оно опять взыграло. И. Пушкин, усылаемый царем с берегов южного моря в новую ссылку на север в село Михайловское, клянется морю оставаться непреклонным и сильным, идти избранной дорогой свободы.
Уста Пушкина шептали эту клятву. Услышало море слова поэта, который так дивно воспел его в стихах, и еще больше зашумело, заволновалось. Оно как бы заклинает поэта, чтобы долго, долго хранил он в памяти его гул, чтобы унес он с собой его образ и голос в далекие леса и поля севера…
В картине гармонично слились образы Пушкина и моря. Так же слилось воедино творческое воображение обоих художников, когда они писали вдвоем картину: Репин — Пушкина, Айвозовский — море и скалистый берег.
Айвазовский очень дорожил своими картинами о Пушкине. Прошли многие годы со дня гибели поэта. В живых осталось немного людей из тех, кто знал его лично, встречался с ним. Айвазовский — один из этих немногих. В свои картины о Пушкине Айвазовский вложил и общие представления о Пушкине великом национальном поэте, и свои личные воспоминания о встречах с ним, и дань признательного сердца. Айвазовский никогда не забывал, как ласков был Пушкин с ним — начинающим художником.
Пушкинские картины Айвазовского вызвали большой интерес.
К нему обращаются из Петербурга и Москвы с просьбами присылать новые картины о Пушкине. Просят об этом же Исторический музей в Москве. И художник посылает туда свои самые любимые полотна: «Пушкин у гурзуфких скал», «Пушкин и семья Раевских».
Айвазовский не расстается с книгами поэта. В каждой пушкинской строке звучали для него, теперь еще сильнее, чем много лет назад, ясность и гармония, вечная хвала, природе и жизни, хвала человеку и его разуму…
Размышления о Пушкине, высокий гуманизм поэта вдохновляют Айвазовского на новый труд — он создает грандиозную картину «Штиль».
На картине изображено Средиземное море. У берега — рыбачья лодка. Рыбак отдыхает на берегу. Рыбачка охраняет его сон. Полдень. Зной. Море спокойное, величавое, уходящее в бесконечную даль. Над ним прозрачный воздух, насыщенный солнечным теплом. Все овеяно покоем и счастьем. Даже солнечная дорожка на морской глади голубовато-молочного цвета опала говорит о счастливом покое, в какой погружена сейчас природа. И с этим покоем природы гармонирует безмятежный отдых рыбака на берегу. В этой картине, изображающей обыденную жизнь, много поэзии и светлых раздумий. В ней все осязаемо и материально: и берег, и вода, и даже воздух, пронизанный светом.
Светла была душа старого художника, и в картинах он раскрывал людям свое преклонение перед вечной красотой природы, свой благоговейный восторг перед ней. Был он, как в юности, полон душевных сил.
Но вдруг трагические события врываются в жизнь Айвазовского. В султанской Турции погромщики устроили кровавую резню мирного армянского населения. Об ужасах, творимых турками, с возмущением заговорили во всем мире. Армяне отовсюду обращаются к Айвазовскому, чтобы он своей кистью заклеймил кровавых убийц. Всюду знают о добром, отзывчивом сердце художника. До сих пор помнят его картины о греках-повстанцах на Крите.
Восьмидесятилетний художник потрясен новыми зверствами турецких каннибалов. И он пишет в Армению:
«Глубоким горем опечалено сердце мое этой неслыханной, невиданной резней несчастных армян».
В скорбь погрузился дом художника. Лицо Ивана Константиновича в эти дни как бы окаменело, одни глаза, пылающие гневом, выдают его глубокие страдания.
В те дни армяне, жившие в Феодосии, с самого утра собирались группами у дома Айвазовского. Каждый хотел узнать последние известия о событиях в Турции. Айвазовскому ежедневно доставляли экстренной почтой русские и иностранные газеты.
Однажды утром, когда толпа, как обычно, собралась у дома художника и нетерпеливо ждала появления Айвазовского со свежими газетами в руках, на улицу выбежал его слуга Дорменко, донельзя взволнованный.
— Ох, люди добрые, что творится у нас сегодня! — Дорменко по-бабьи всплеснул руками. — Иван Константинович достал все ордена, пожалованные ему султаном Абдул-Азисом, и повесил на ошейник псу Рексу…
Не успел Дорменко сообщить эту поразительную новость, как открылась парадная дверь и показался Айвазовский со своей собакой.
Пес громко лаял и, нетерпеливо натягивая цепочку, рвался вперед. Давно уже хозяин не выводил его на прогулку и теперь Рекс ошалел от радости.
Глаза всех устремились на собаку. Гул удивления пробежал по толпе. Многие даже отпрянули, пораженные. На широком ошейнике Рекса болтались бриллиантовые знаки турецкого ордена Османиэ и усыпанная бриллиантами драгоценная табакерка, подарок султана.
Айвазовский, молча, прошел через расступившуюся толпу, но, сделав несколько шагов, придержал собаку, оглянулся и повелительным жестом пригласил людей следовать за ним.
Художник со своей многочисленной свитой прошел главную улицу и направился к турецким лавкам.
Турки-торговцы вышли поглядеть на приближающуюся процессию во главе с Айвазовским.
Но уже через минуту они скрылись в свои лавки и, заперев изнутри двери, забились в самые темные углы, с ужасом прислушиваясь к звонкому лаю.
Они вылезли из своих укрытий только тогда, когда художник и его свита были уже далеко. В этот день турки больше не торговали. Они торопливо заперли лавки на тяжелые засовы и замки. И все время перед их глазами сверкал обесчещенный орден Османиэ. Они знали, что этот царственный орден — знак весьма редкого величайшего благоволения султана. Туркам было известно, что лет сорок назад султан Абдул-Азис наградил им художника за картины, которые он купил у Айвазовского для украшения своего мраморного дворца в Стамбуле.
А Иван Константинович вместе со все увеличивающейся толпой направился к берегу и сел вместе с собакой в лодку к старому рыбаку Назарету.
Когда они отплыли далеко в открытое море, Айвазовский снял с Рекса ошейник, привязал к нему камень, лежавший на дне лодки, и бросил в воду.
Айвазовский стал тщательно мыть руки морской водой, как будто хотел смыть с них противную липкую грязь. И Рексу он приказал прыгнуть за борт и выкупаться в море. Он хотел, чтобы и ни в чем неповинная собака смыла с себя любой след от прикосновения султанских даров.
Когда Айвазовский вернулся на берег, он обратился к ожидавшей его толпе:
— Все это время к страданиям, выпавшим на долю армян и на мою в их числе, что-то еще вдобавок давило на меня, мучило и не давало работать. Сегодня ночью я проснулся, вспомнил вдруг про эти мерзкие султанские дары и понял, что это они отравляют воздух в моем доме. Теперь я от них освободился, и опять в состоянии буду работать, ибо воздух в моем доме очистился.
На другое утро старый художник в обычный час вошел в мастерскую. На этот раз он вошел сюда не с намерением живописать величественную красоту моря, а с непреклонным решением заклеймить убийц. Он собрал все свои силы и твердой рукой стал писать картины: «Избиение армян в Трапезунде», «Турки нагружают армян на пароход», «Турки выгружают армян в Мраморное море».
Это была правдивая повесть о беспримерных жестокостях, творимых султаном и его сообщниками над мирными армянами…
Картины Айвазовского обошли Европу: они были выставлены в России, Англии, Франции. Картины сделали свое дело — они вызвали взрыв негодования. Все честные люди на земле возвысили свой голос в защиту армян.
Турецкий султан был взбешен. Его тайные агенты пытались за любые деньги приобрести картины Айвазовского. Они хотели их уничтожить. Но это им не удалось.