В тот день у нас была зарплата.
— С тебя причитается, — сказал мне вечером Колька Лукин. Я удивленно посмотрел на него. — За разряд, — пояснил Колька и усмехнулся, пристально глядя на меня.
Действительно, мне присвоили второй разряд, и я теперь в бригадирском табеле значился как каменщик, а не разнорабочий. И никто другой, а именно Колька добился этого. Так что причиталось с меня вполне справедливо, и я побежал в магазин. С той самой минуты, как уехала Лина, я был странно возбужден, мне все время чудилось, что она смотрит на меня, видит каждое мое движение и слышит каждое мое слово. Иногда это ощущение было до того сильным, что я оглядывался и искал ее глазами, но, разумеется, не находил.
Мы выпили по первой стопке, закусили какими-то консервами и выпили еще по одной. Мне стало хорошо, и я сказал Кольке:
— Почему ты так часто сидишь в тюрьме?
Он закурил, удобнее устроился на куче перевернутых поддонов, усмехнулся и загадочно ответил:
— А вот выпьем еще, может быть, и узнаешь.
Выпили еще, и Колька неожиданно спросил:
— Что у тебя с женой получилось?
— Поссорились, — также неожиданно ответил я.
— Из-за чего?
Я стал вспоминать и долго не мог вспомнить, и это очень удивило меня. Когда же вспомнил и сказал Кольке, он нахмурился, а потом коротко сказал:
— Дурак!
Я этого не ожидал. Я думал, что Колька как настоящий мужчина одобрит и похвалит меня. А между тем какая-то злобная хищность уже четко проявлялась в красивом Колькином лице, в каждом его движении — резком и нетерпеливом.
— Что? — растерянно переспросил я.
— Дурак, говорю, вот что. На трешницу и дуй в магазин. Сегодня пойдешь мириться.
— Кто, я?!
— Пойдешь, — Колька опустил руку на мое плечо, и была она у него тяжелая, равнодушно-сильная и нервная.
Я сбегал, и вновь мы пили, и Колька становился все порывистей в движениях, как-то зримо для меня наливаясь непонятной упругостью, и весело блестели его глаза.
— Щенок ты еще, — говорил Колька и улыбался, и получалось у него это «щенок» совсем не обидно, — рано к бабам полез, и сразу удачно.
— А ты откуда знаешь? — удивился я.
— Я, брат, многое знаю. Деваха тебе славная попала, можешь мне поверить. Еще раз такой фарт у тебя не пройдет, а потому ты сегодня и пойдешь к ней.
— Но я…
— Будем считать это дело заметанным. Вместо пойдем.
Я и сам уже хотел идти. Я не мог не пойти к ней в тот день, когда увидел ее и когда так славно шумела голова, и все казалось так просто и возможно.
Колька взял бутылку, в ней еще оставалось больше половины водки, сунул ее в карман пиджака, и мы пошли. На меня вдруг напала болтливость, и я рассказал ему все, что пережил и перечувствовал с весны. Колька не перебивал, слушал внимательно, и уже не было для меня дороже друга, чем этот малопонятный мне человек.
— Комната? — спросил Колька, когда мы вошли в общежитие.
— Вторая.
Он распахнул дверь и пропустил меня вперед, а сам остался стоять у порога.
Первой я увидел Анну. Она сидела за столом рядом с каким-то парнем. Хорошо запомнилось, что он был в тельняшке и удивленно смотрел на нас. Спиною к нам сидели еще два парня — их я не запомнил.
— Есть предложение, — весело сказал Колька, — посторонним покинуть зал.
И в это мгновение я увидел Лину. Она сидела на кровати и напряженно смотрела на меня. И от этого взгляда, от веселого Колькиного голоса и еще отчего-то мне стало необычайно легко. Я уже отлично знал, что сейчас произойдет, и ждал этого с каким-то восторгом.
— Это кто здесь лишние? — лениво и со значением спросил парень в тельняшке.
— Предупреждаю, — еще веселее сказал Колька, — козлов я бью отдельно.
— Пошли! — парень встал и ногою резко оттолкнул стул. Двое оглянулись и тоже поднялись.
Мы вышли из комнаты. Но едва лишь дверь захлопнулась за нами, как я услышал голос Лины:
— Володя! Володя!
Она выбежала в коридор и остановилась передо мною, глядя в мои глаза.
— Не смей, Володя, не смей, — тихо прошептала Лина, и в это время у меня за спиной кто-то громко ойкнул, послышался шум и топот. Лина схватила меня за руку, попыталась удержать, но где там. Смелости моей от этого только прибавилось, и я, ничего не соображая и не видя перед собой, кинулся в драку. Часто и неумело колотил я кого-то кулаками, и меня кто-то бил, а потом потолок обрушился на меня, и в глазах беспорядочно заплясали голубые звезды.
Когда я очнулся, в коридоре уже никого не было, кроме Кольки. Он, склонившись надо мною, что-то говорил, но я ничего не слышал и не соображал. Сам же он был цел и невредим, и лишь в его узких глазах медленно остывало бешенство.