Предслава криво усмехнулась. Холопка бросилась перед ней на колени. Королева жестом велела ей подняться, долго молча смотрела на совсем юное красивое лицо девушки. Хороша была холопка. Уста алы и нежны, как ягоды малины, распущенные льняные волосы струятся рекой, ниспадают плавной волной, маленький вздёрнутый носик покрыт россыпью веснушек, щёчки нежны и румяны.
– Как звать тебя? – спросила поневоле смягчившаяся королева.
– Яна, – смущённо зардевшись, пробормотала девушка.
– Дворовая ты али как?
– Челядинка я, постели стелю.
– Вижу, добре стелишь. Ты ступай-ка покуда. Да, и мне постель приуготовь. Устала с дороги.
Яна проворно выскользнула за дверь. Предслава укоризненно посмотрела на сына и насмешливо на Иржи. Стольник, впрочем, поклонился ей в пояс и тотчас поспешил следом за холопкой.
Предслава опустилась в кресло возле печи. Сын несмело присел напротив на низенький кленовый стульчик.
– Сором, сыне! – начала вдовая королева. – С девкой дворовой грех творить – мерзко, гнусно! Какой пример подаёшь ты подданным своим, сын?! Хочешь, чтобы смеялись над тобою, чтоб не за князя, а за мужика какого, за гуляку почитали тебя! Тож мне, Чурила Пленкович[251] выискался!
– Люба мне Яна, – тихо проговорил Конрад.
– Вижу, что люба. Но она – холопка, простолюдинка. А ты – князь! И честь княжескую родовую блюсти обязан. Спору нет, может, девка она и добрая, и любит тебя такожде. А может, просто милостей твоих для себя ждёт. Думает, приблизишь её, подарками богатыми одаришь, вольную дашь. А еже дети пойдут, тогда как бысть? Вовек тебе оплёванным ходить, сплетни да пересуды за спиной слышать! Нет, Конрад! Наплодите байстрюков[252], и что потом с ними делать?!
Сын, отводя взор в сторону, молчал.
– Ведаю, тяжко се, – продолжала меж тем Предслава. – И я любила, сын, и отказалась от любви той. Разумела ибо: княгиня есмь, чада у меня.
– И ты… с холопом? – осторожно, с едва скрываемым изумлением спросил Конрад.
– Да какая теперь разница, с холопом али с иным кем! Токмо не позволила мать твоя греху разрастись. Убереглась от молвы гадкой. Бог да Матерь Божья заступились за меня, отодвинули помыслы грешные. Ты, сыне, пойми: доля княжеская – она многих потерь тяжких и слёз горьких стоит. Не награда суть княженье твоё, но – долг пред людьми, пред землёю. Нелегка стезя сия. И жертв от тебя немалых потребует. О том ведай. А коли окружишь себя наложницами да рабами, будешь от бабьих капризов зависеть, вольно аль невольно подчинишь себя прихотям холопьим. Вот отец мой, князь Владимир! Когда язычником был, восемь сотен наложниц имел! Погряз во грехе, в наслажденьях плотских, наплодил сынов от жён разных. Но сумел подняться, отринул помыслы греховные, к вере истинной обратился! И Русь возвеличил деяньями своими. Вот тебе, сынок, пример добрый. Из блудодея мерзкого и убийцы брата единокровного в праведника человек превратился. А почему так? Да потому, что о державе отец прежде всего думал!
Предслава смолкла. Конрад хмуро, исподлобья смотрел на языки пламени в печи. Видно было, что ему сейчас нелегко.
«Тяжко, верно, от любви отказаться. Но княжья доля – она такая. Ничего, переболит у него душа, пройдёт всё, за делами укроется, схлынет тоска горючая!» – Предслава смотрела на сына с жалостью.
Так хотелось обнять его, прижать к груди, защитить от всех бед этого жестокого мира. Но знала Предслава – должен Конрад сейчас обойтись без неё, должен сам принять решение.
– Ожениться тебе пора, сынок. Польская княжна Матильда ждёт тебя, тоскует. Который год уж вы обручены, – напомнила она.
– Не люба она мне.
– Смирись с этим, Конрад. Оно понятно, чужой она для тебя покуда человек. Свои свычаи и обычаи имеет. Но разумей также: женитьба княжеская – не личное твоё дело. Выгода для державы – вот главное. Нам же с тобою сейчас соуз с ляхами вельми надобен. Не верю я двоюроднику твоему Бржетиславу. Неохотно Моравию он в твои руки отдал. И полагаю, сделал это, испугавшись войны. Ведает, что за мной – брат мой Ярослав, князь киевский, могучий и сильный.
– Дядя Ярослав – да. Но ляхи-то ныне кто? Раздроблены и разгромлены суть. На что нам с тобой княжна сия обнищавшая?
– Не всегда такой Польша была, не всегда и будет. Минует лихолетье, вновь восстанут ляхи из небытия. Сила у них большая. Покойный Болеслав Киев копьём брал. Ты подумай, сын, крепко подумай. У Матильды приданое доброе, земли, богатства. С ней и шляхтичей немало в Оломоуц к нам приедет. Тогда никакой Бржетислав меч против тебя точить вовсе не посмеет. Укреплять надо власть свою, сын. О том допрежь[253] всего мысли.