Лия смотрела на него, и ничто в душе у неё не завязалось: ни благодарность мужу за избавление от страха перед миром, в который звал её Мордехай, ни досада за возвращение в старый.
Она сидела опустошённая. Как сидела бы в бесконечно долго едущем поезде.
– Идём! – повторил Мордехай и окликнул официанта.
Тот шагнул к нему, но принять денег не успел. Габриел Зизов оттеснил его в сторону и произнёс:
– Нет, гости у нас за себя не платят!
Петхаинцы ринулись друг к другу и, обнявшись, принялись восклицать глупые фразы и стучать один другого в грудь и плечи. Потом уселись за стол – Габриел рядом с Лией – и стали говорить ненужное. Мордехай начал с почтового самолёта, а Габриел рассказал, что не поверил Гоэлро, когда тот объявил ему, будто к Лие приехал из Иерусалима хамоватый брат с сионистским именем.
– Кто бы мог подумать! – хохотал Зизов.
Утром, рассказал он ещё Мордехаю, жена заверяла его, что сегодня случится нечто печальное, ибо ей приснился недобрый сон: перед самым началом египетского исхода ей объявился пророк Илья в колеснице и наказал выступить в исход к обетованной земле без какого-то важного груза, с которым она отказалась расстаться и который прихватила тайком. И вот, когда за пустившимися в Исход иудеями увязалась вражеская конница, а Моисей рассёк жезлом морские воды, – из-за своего груза она, Лия, так и не успела перебраться на другой берег, и её вместе с египтянами поглотила морская пучина.
Добрый – оказалось – сон, хотя ни снам, ни даже, пардон, библейской брехне он, мол, лично, Габриел Зизов, никогда не верил: жизнь – простая вещь, и если бы, скажем, не почка хохольского премьера, всё было бы как было!
Потом, не переставая рассуждать, Габриел подозвал официанта и, пока заказывал шампанское, Мордехай бросил на Лию короткий взгляд. Она – как когда-то давно, в день благословения её брачного союза с Габриелом, – смотрела на мужа глазами, полными той прозрачной влаги, которые омывает берега безмятежного детства.
– Послушай, Габриел, – сказал он и вздохнул, как вздохнул бы парусник, из речки вырвавшийся в море. – Не надо вина, ей-богу! Мне ещё в синагогу, я обещал…
38. Правда слаба, как жизнь, а тайна сильна, как смерть
– Сюда, господин Мордехай, рядом с раввином!
Мордехай, однако, протиснулся к креслу, в котором напоследок он сидел в день благословения Лии и Габриела Зизова.
В зале стоял знакомый аромат воска, и Мордехай стал вбирать воздух в лёгкие с такою жадностью, словно задумал никогда больше с ним не расставаться. Белый шкаф в глубине потрескался, гардина прохудилась, но за ней и за закрытыми дверцами шкафа, в темноте, в тишине и в прохладе стоял, наверное, всё тот же свиток Торы, Святая Святых.
Только самым благочестивым позволялось открывать шкаф в праздники, и только мудрецы удостаивались почёта извлекать из него Тору чтобы отнести её на помост в центре зала. Где и стояла в тот день под венцом Лия.
На помосте, на том же месте, стоял сейчас новый раввин, толстяк с чёрной бородкой. Воздев к небесам пухлые руки, он оттеснил кантора и сказал:
– Барух ата адонай! Благословенно имя Твоё, Господи!
– Благословенно имя Бога! – выдохнула толпа.
Мордехай смотрел на кантора рядом с раввином и видел… Лию.
Вот так же дружно когда-то ответили люди покойному Йоске Зизову: «Кол са-а-асон векол си-и-имха…»
Слёзы собрались в горле, и Мордехай расстегнул воротник. Прошлое не умирало, оно жило, и выяснялось, что встреча в ресторане перебила его ненадолго.
В памяти вспыхнула другая недавняя картина – яркий разряд света в зелёном взгляде Лии, когда петхаинцы расступились перед ней и открыли её для него. На какое-то мгновение толпа тогда умолкла, но исчезновение шума Мордехая оглушило: всё его существо содрогнулось вдруг от пронзительной тишины. Когда он обвил её плоть и прижал её к своей, никакой мысли и никаких воспоминаний у него не было – ничего кроме безотчётного ощущения невозможности существовать без этого человека, который находился в его объятиях.
Помимо знакомой горечи Мордехай – впервые за многие годы – уловил в этом ощущении первородную радость, которую возбуждало в нём простое физическое осязание, – биение сердца в обнимаемом им человеческом теле. Вспоминая теперь это ощущение, Мордехай сказал себе, что это и есть, наверное, счастье.
Прикосновение к человеку, рассудила плакальщица Йоха, делает ненужным любые размышления, но сейчас, когда Лия находилась в другом конце зала, Мордехай подумал, что любовь – не выдумка, а самая главная тайна. И что эту тайну невозможно умертвить никакою правдой. Ибо правда слаба, как жизнь, а тайна сильна, как смерть.
Мордехай сразу же, однако, отметил про себя, что эта мысль очень уязвима. И что, если размышлять дальше, он смог бы придти к пониманию связи между тайной и любовью. Ибо нету на свете вещи, подумал он, которая в конце концов не раскрыла бы себя.
Но ему опять стало стыдно думать ясно и убедительно.
Отшатнувшись поэтому от всяких мыслей, Мордехай вернулся к раввину, заканчивавшему уже вторую молитву:
– Кол адонай элоэну велоэ… О, превечный Бог наш и Бог отцов наших, дай нам также дожить до других торжеств и праздников, которые спешат к нам в покое и мире!
39. Люди – когда они вместе – доверяют не правде, а друг другу
Возвращение к раввину оказалось недолгим.
Через мгновение Мордехаю снова привиделась на помосте Лия. Ему почудилось, будто в конце зала белел шкаф с раскрытыми дверцами, а на помосте спиной к Торе и лицом к нему стояла юная, нагая и прекрасная Лия. Руки её выброшены вверх, груди стоят прямо, в ногах лежит семисвечник с дотлевающим огнём, а вокруг – Судный день.
Мордехай напрягся, но так и не смог вспомнить куда же, в конечном счёте, делся этот рисунок, оживший в его голове. С той поры прошло немало дней, и между ним и Лией на помосте толпились люди, живые и мёртвые: Йоска Зизов с сыном, Рахиль с родителями, мать Хава, громоздкий Симантоб. Все они толпились перед помостом и не пропускали его к Лие.
Правда, в глазах у них была не злоба, а всего лишь – страх перед чем-то запретным, страх, который вошёл тогда и в него, в Мордехая, но который, как выяснялось, слабее запретного и тайного. Если бы он поднялся тогда со своего места и пошёл к помосту, к Лие, все они расступились бы – Йоска Зизов с сыном, Рахиль с родителями, Хава с Симантобом, все! Ибо то запретное и тайное – от Бога, а страх перед запретным и тайным – от людей. И, стало быть, любовь сильнее страха! Как сильнее она и смерти!
Мордехай в самом деле направлялся теперь к помосту. Толпа теснилась, расступаясь перед ним. Приподнявшись на цыпочках, раввин накинул на него молитвенную шаль и обернулся в зал:
– Господа и дамы! С вашего благословения я хочу в этот праздничный вечер попросить господина Мордехая Джанашвили открыть Ковчег и показать нам Святая Святых!
Мужчины одобрительно загудели, а женщины на ярусе взвизгнули от восторга, хотя все и знали, что в этот день нельзя подступать к Ковчегу или прикасаться к Торе, к Древу Познания.
По словам Йохи, понимали, однако, они и другое: грешно не только вкушать от Древа Познания, но и отворачиваться от Древа Жизни. И если великую Книгу Моисея покажет им сейчас Мордехай Джанашвили, единственный из них, кто совершил и Исход, и Восхождение, – это как скрещение древа знания с древом жизни. А потому – это добро, а не зло.