— С приездом, дядя Федя! Спасибо, что наведался.
Все чокнулись друг с другом, выпили, застучали вилками. А Колюхов будто подавился слетевшим с Васькиного языка словечком «наведался», не проглотить его. «Наведался!» — Он не наведался, он приехал. В родное село. К себе. К себе потому, что он, Колюхов, кроме как здесь, считай, нигде и не жил. И мысль эта так поразила его, что он не сразу расслышал слова племянников, обращенные к нему.
Спрашивали, как он там живет в городе своем, и он коротко повторил то, что уже рассказывал хозяевам, но на этот раз выходило, что живет — не тужит. Обидное словечко «наведался» требовало отвечать именно так. И все торопливо согласились с ним: чего тужить, когда народу там, как мурашей в муравейнике, не успеешь потолкаться — день прошел, назавтра опять то же самое. И это скорое согласие подсказало Колюхову, что никогда он не будет этим молодым еще людям родным и близким и что собрала их сюда только забытая уже почти совсем обязательность блюсти приличие к стареющим предкам своим.
И еще ему стало казаться, что все смотрят на него, как на давно вымершего мамонта, ждут каких-то историй про старину, а он и не помнит старины этой самой: все вроде бы вчера совершилось — и детство, и молодость, и вся жизнь. Сжались, спрессовались десятилетия в годы, годы в дни, дни в минуты, и вроде бы ты только что на свет родился. А ведь было, все было...
Застолье уговаривало Петра, Катерининого мужа, выпить, но тот только приподнимал свою рюмку и ставил ее опять на скатерть: нельзя, он к этому вообще не охотник, а завтра целый день баранку крутить, после рюмки реакция уже не та, долго ли до беды.
— Добро Кате с тобой, — сказала ему Анна и повернулась к Василию: — Учился бы!
— Чего ты на меня тянешь? — повысил голос Василий. —У меня же сегодня должность хозяйская — пример подавать: как хозяин, так и гость! Скажи ей, дядя, что раньше гуляли — куда нам! — всей деревней неделю. Как праздник, так гулянка. А этих праздников, знаешь, сколько было? — считать замучаешься!
— Оно и раньше, конечно, пили, но не часто, — сказал Колюхов. — Вот у нас, к примеру, в Сычовке пьяниц не было. Некогда было пить, работа все, работа с утра до ночи. Да и не на что, если сказать. Лишней копейки ни у кого не водилось. Теперь деньги свободные, легкие. Посмотришь в городе у пивной, смотреть воротит. Очередь, как в войну за хлебом. Да мужики все ладные, которые со службы, которые с работы, отпускают их, скажи, как-то... Другой совсем уж сопьется, ноги об его вытирать, а он с бутылками во всех карманах. За что, скажи?
— Ворует, — сказала Катерина,— всяк на своем месте ворует. На ворованное и пьет.
Да чот вы на самом деле? — пьют, воруют! — одернул застолье Василий. — Если бы все пили — воровали, кто бы нам все на тарелочке преподнес: дома новые, машины, зарплату?
— Воруют, Вася, воруют, — закивал лысиной Виктор Иванович, в лягушиной улыбке растягивая широкий рот, — еще и как воруют. Да ты сам знаешь. Вот своячок мой, Тонечкин брат, Борька. Зайди-ка к нему: зимовье новое, все в ограде масляной краской выкрашено, в избе ковры, машину купил, а на какие денежки все? Зарабатывает не густо, рубликов тридцать в месяц. Пьет, хоть из помпы в него качай. Откуда? Ворует. Вроде и не приставлен ни к чему такому, а вот поди ж ты... Говорю ему: Борька, оставь это дело, не то вот сам заявление напишу. Он меня по матушке. И не ходит ко мне... А ты, вот поезжай в Раскаты, посмотри, какая там пшеничка уродилась: как черт колышков понатыкал, с одного краю глянь, в другом еврашку увидишь. Он там сеял. Куда семена девались? Теперь загляни в амбар к нему. Там они. Зернышко к зернышку. Возьми Костю Чернышова. Чего у него нет? А Раздроков? А Засухины? Это их молитвами получается, что на дальних полях урожай вполовину меньше. Тут хоть самого Мальцева агрономом назначь, ничего не выйдет. Впору милиционера приставляй!
— Не ври ты! Вечно тебя заносит черт знает куда, — рассердился Василий. — Просто всхожесть была неважная. А ты и понес... И контроль у нас — будь здоров. Не больно разойдешься. Вот ты воруешь?
— И я тоже. Чем я твоего бычишку неделю лечил? Какими медикаментами? Я за них платил? А ты платил?
— Это ерунда.
— Кругом ерунда. Для меня лекарство ерунда, а для другого тысячи ерунда. Собери-ка всю эту ерунду! Я вот точно говорю, права Катенька, я за ворованное и пью: тот поставит, другой, а платить никто не платит. Да и время рабочее ворую. Ты, Петя, воруешь?
— Вот привязался, — засмеялся Петро.
— Завели разговор! — возмутилась Катерина. — Не слушай ты их, дядя Федя, они наговорят! А что повелось у нас это — за всякую мелочь бутылку ставить — это есть: обязательно через сельпо оформят. Это же смотреть грешно!
— Верно, Катя, Беда это большая. А еще хуже, когда молоденькие совсем начинают... Приходилось видеть. Жаль, да и только. Так он за рюмкой и жизни не увидит. У слабого да несчастного жизнь шибко быстро катится. Ничего не успеет ни сделать, ни посмотреть. Все собирается жить, а она, жизнь-то, глядишь, уже и прошла. Злобится, локти кусает, на людей кидается, а не воротишь. Кто трудится, тот и живет. Вот тут вы промеж себя всякое говорили. Оно, может, и правда. А я так себе думаю, что вашими трудами, а не чьими-то там, и хлеб этот на столе, и все, что есть кругом, и винцо вот тоже...
Колюхов замолчал и принялся слишком деловито закусывать, будто старался отвлечь общее внимание от своей нескладной и неубедительной речи. Ведь совсем не то хотел сказать! Хотелось как поаккуратнее перебить Виктора Ивановича, подсказать, что нельзя так вот огулом обзывать ворами людей, которые по-родственному не хотят обидеться на тебя, привычно прощают подслащенную самообличением неправду твою. Может, ты это и от добра говоришь, а только врешь: не воровством, а трудом да согласием мир держится.
— Зря ты это, Виктор Иванович, — сказал он, заметив, что застолье ждет его слов. — Зачем воровать? Из озорства разве что... Смотрю вот на вас и завидую. Не вам. Отцу вашему покойному Ивану Николаевичу, Все, считай, по его вышло. Не слепой, вижу... Не зазря маялся человек. Не шибко обнимались мы тогда. А вот завидую. Добрый мужик был. И погиб за дело свое. Не надо такими словами обижать его, Виктор Иванович.
— Так кто же обижает, дядя?
— Дело его обижаешь, значит, и его.
— Да ладно вам! — повысила голос Катерина, — Что, говорить больше не о чем?
— Извиняйте меня, старика: плету, а что, и сам не знаю.
— Знаешь! — погрозил ему весело пальцем Василий. — Знаешь. Это Виктор у нас не соображает. Ему всегда все не так. Скрипит и скрипит — хлебом не корми!
— Так я ж не со зла, я чтобы безобразия этого не было.
— Ясное дело, — согласился Колюхов. — Ты, Виктор Иванович, не помнишь ранешних времен — вот где беззаконие было! — не захочешь, да сделаешься вором или подлецом каким. Теперь чего? Теперь только работай да чужое дело уважай. А если и случится что — так люди — не ангелы.
— Ладно, дядя! Это и ежику понятно, — не то перебил, не то поддержал его Василий. — Не обращай внимания.
— Да я только к тому, что хозяева вы всему, стало быть, и понимать себя надо хозяевами.
— Правильно, дядь Федь! — крикнул Василий. — Верно! Мы все — мы и гуляем! Политически правильно. Понимает!
Колюхов снова сделался главным за столом, его стали донимать расспросами про ранешние времена, про жизнь, из которой вернулся, шутили над ним и посмеивались. Он стал вспоминать, как гуляли раньше на селе в праздники, как любо было, когда заводили девки на пригорке у церкви хоровод, а к вечеру терялись парочками подальше от божьего храма.
— А выпить нам, парням, редко доводилось. Помню, как-то взял у Кузнецова — он лавку держал — тридцать копеек на винцо, так потом два дня косил ему, а тятька лупил, что свою работу забросил. Было. Не больно загуляешь. Да оно и без вина веселья куды с добром!
— Ну, раньше известно — вода мокрее была, огонь горячее. Все старики на одно!— засмеялся Афанасий.— А ведь каторга была. Чего вы доброго видели? Ничего. Как кроты. Одна работа. Разве человеку так можно? Мама рассказывала — от зари до зари. И чего ради? Ради куска хлеба. Правильно?
— Да вроде правильно...