Вероника суетится на кухне; она в тех же туфлях на невероятно высоких каблуках, но все же сделала одну уступку и поверх короткой юбки и черно-белого джемпера надела фартук. Мы пожимаем друг другу руки, и она ясно дает понять, что ожидает от меня поцелуя; вероятно, мы уже достаточно близко знакомы, и я касаюсь губами ее надушенной и напудренной щеки.
— Уже закончили? — спрашивает Вероника.
Я теряюсь.
— Что закончил?
— Разумеется, книгу о моем дедушке.
— Еще не начинал, — сообщаю я, извиняюсь и иду к Джорджи.
Вид у нее жалкий. Она лежит на своей большой кровати с пологом на четырех столбиках; один тазик стоит на прикроватной тумбочке, другой — на полу. В комнате пахнет рвотой, несмотря на открытое окно и распыленный освежитель воздуха с ароматом луговых трав. Я никогда не видел Джорджи такой худой, или, если уж на то пошло, Галахада таким толстым. Он ползает по кровати. Вот что меня ждет, думаю я и представляю, как на нашу идеальную кровать совершает набег большой жизнерадостный младенец.
Джорджи все знает насчет имплантации и того, на какой стадии в данный момент находится Джуд. Они обсуждают это, и моя жена не скрывает своих надежд и страхов, но я замечаю в Джорджи нечто новое — отсутствие энтузиазма. Беременность уже не веселое приключение, как в первый раз. Входит Дэвид, такой же усталый, и приносит бутылку вина. Джуд, конечно, не будет пить, а желудок Джорджи все равно ничего не удерживает. Мы с Дэвидом выпиваем по бокалу, закусываем маленькими сырными крекерами, которые напоминают мне те, что подаются в гостевой комнате Палаты лордов, и Дэвид забирает сына с кровати. Галахад возмущенно вопит и лупит кулачками по голове отца.
В его отсутствие, как будто ребенок в его возрасте что-то понимает, Джорджи начинает рассказывать о своих симптомах, мнениях разных врачей и об особенностях своей репродуктивной системы. Джуд завороженно слушает. Я выскальзываю из комнаты и нахожу Веронику; она сидит в гостиной, уже сбросив фартук, пьет джин и читает «Спектейтор».
— Ребенку нужна твердая рука, — говорит она, намекая на Галахада, чьи вопли проникают во все уголки не очень большой квартиры. — Представьте, если их будет двое. Они должны купить дом, прежде чем родится второй. Вы с женой приняли правильное решение.
Я вопросительно смотрю на нее.
— Не иметь детей. Каждое следующее поколение хлопотнее и дороже предыдущего.
Я никак не реагирую. Те пару часов, которые мы тут пробудем, я решил провести с пользой.
— Недавно я встречался с Кэролайн, дочерью вашей кузины.
Вероника удивленно вскидывает брови, но молчит.
— Ее отец еще жив. Вы его знали?
— Конечно. Я была подружкой невесты на их свадьбе — вернее, замужней подругой. Тогда я уже вышла замуж. Очень красивый, гораздо красивее Патрисии, которая была крупной и бесформенной, с маленькой головой.
— Ее дочь такая же.
— Последний раз я видела ее, когда ей было шесть.
Веронике явно не интересна Кэролайн — ни что с ней стало, ни где она живет. Ей больше по вкусу злобные сплетни.
— Тони, — продолжает она, и я не сразу понимаю о ком идет речь… да, конечно, об Энтони Агню, отце Кэролайн. — Тони пил, когда попал в ту аварию. Я точно знаю, хотя это никогда не выплывало наружу. Но погиб вовсе не он, нет.
— Он лишился ноги.
— А кто в этом виноват? Знаете, он был из тех, кому война пошла на пользу. — Мне еще не приходилось самому слышать подобные заявления. — Майор Агню. В мирное время он бы им никогда не стал. Продавал машины, но после аварии лишился работы. — Вероника делает большой глоток джина, и я задумываюсь, не перейти ли мне на этот напиток, который, похоже, помогает хорошо сохраниться. — Их венчал отец Патрисии; ее мать, тетя Мэри, тоже присутствовала. К тому времени моя мать уже умерла. Тетя Мэри была чудаковатой старой каргой, помешанной на религии. — Вероника прихорашивается, проводя рукой с красными ногтями по золотистой шапке волос. — В те времена женщины так быстро старели. Она кланялась и крестилась во время церемонии и стояла на коленях, когда все остальные пели гимны.